Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

теперь бессмертен, судя по всему. А значит, никуда не спешу. Я еще успею вернуться, когда сменится поколение и Элеонор будет покоиться рядом с Маргарет в семейном склепе Мак-Кензи. Вот тогда, пожалуй, я вернусь – с холодной головой и полной анонимностью. Проверю Касл Рэйвон, узнаю, кто там новый хозяин. Тогда, но не раньше.

А пока мне остается одно – вернуться в Европу и продолжить свое неторопливое, методичное изучение городов и стран. Финансов у меня более чем достаточно. То, что я заработал и продолжаю зарабатывать в Америке, при грамотном управлении обеспечит мне вечность. В буквальном смысле. Поэтому я решил: больше никакой собственности, никаких домов, никаких сделок, нотариусов, подписей, налогов и перепродаж, только аренда или гостиницы. Да, по 5 лет в разных странах или городах, думаю, неплохой вариант в перспективе.

И снова с чистого листа…

Глава 18

Свидетель

Из дневника Дерека Драммона

3 февраля 1942 года (Рим)

Мир меняется стремительно. Быстрее, чем способны меняться люди. Быстрее, чем мы успеваем к этим переменам адаптироваться или хотя бы притвориться, будто успеваем.

Я родился в прошлом веке. И теперь, спустя десятилетия, стал свидетелем уже двух мировых войн. Первая прошла где-то на задворках моего тогдашнего существования – вдалеке, по ту сторону океана. Я жил в Америке, поглощенный делами, биржами, цифрами. Текли деньги, велись разговоры, но война была не со мной. Я умел держаться в тени, и это спасало.

Но дело было не только в географии. После войны личной, внутренней, которую развязала Маргарет, я всячески сторонился тем кровавых конфликтов, игнорировал их, уходил из комнат, когда в обществе кто-то заговаривал о фронтах, потерях, солдатах. Я уже знал, что такое смерть. Мне не хотелось участвовать в ее новых версиях. Но теперь все иначе. Теперь я в Европе – в центре мира, захлебывающегося под пятой Гитлера.

Рим, конечно, еще держит марку – мраморный, надменный. Вечный город молчит. В кофейнях все еще подают эспрессо. Люди выбирают одежду для выхода с тем же тщанием, с каким надевают маску спокойствия. Но в воздухе – страх: он в голосах, в движениях, в пустых взглядах. Особенно по утрам, когда город еще не до конца проснулся, но уже не спит – тогда его легче всего читать.

Я приехал сюда в 1941-м, когда стало ясно, что война затягивается. Думал пересидеть, переждать, переосмыслить. Но война быстро раздвигает свои границы. Она была во Франции, теперь она здесь. Ее дыхание везде: на улицах, в подъездах, в магазинах, в газетах, которые я покупаю и выбрасываю, не дочитав, в лицах – особенно в лицах.

Вторая война ощущается иначе. Она не прикрыта маской благородства, как первая. Здесь нет иллюзии героизма, нет штыков с лентами, добровольцев с глазами мечтателей. Есть циничная механика страха, списки, эшелоны с войсками, статистика.

Никто не знает, когда именно исчезнет соседний дом. Никто не знает, чей номер завтра будет на афише казни. В этой войне человек – не солдат, он единица. И в этом ее страшная точность.

Я видел лица женщин, которые провожают мужчин на войну, – у них не было иллюзий. Видел, как дети замолкают, перестав спрашивать. Видел, как смерть становится логистикой. И это, пожалуй, пугает больше всего: не кровь, а то, насколько все это обыденно.

Я воспринимаю это уже не так, как все люди. Для смертного каждая гибель – это боль. Для меня – повторение. Падение тел, разрушенные улицы, чужие рыдания – все это я уже видел. И еще увижу в миллионах вариаций. Но именно потому, что я не умираю, – я уже не принадлежу к этому виду. Человечество гибнет и обновляется, а я застрял в неизменности. И это ощущение – не горе, это отчуждение. Как будто я наблюдаю за чужим биологическим видом, с которым у меня когда-то было общее прошлое, но не будет настоящего.

Я давно не вмешиваюсь, а просто наблюдаю. Как призрак хожу по городу – в хорошем костюме, сияющих ботинках и с безупречными манерами. Я пью итальянское вино, ем пасту, иногда разговариваю с людьми. Все как положено, все в пределах роли. Я здесь, но я в стороне. Я тот, кого никто не может призвать – ни на фронт, ни к исповеди, ни в Сопротивление. Я вне этого мира, хотя физически все еще в нем.

Иногда во мне что-то просыпается, и появляется некая тяжесть в груди. Не из-за сострадания – его я давно считаю отжившим, а из-за невозможности повлиять. Я – здесь, но я не солдат, не политик, не врач. Я не спасаю, не защищаю и не атакую. Я просто наблюдаю – как летописец без книги, как хроникер без права высказать свое слово.

Я бессмертен – значит, обязан быть готов к тому, что эта война не последняя. И вероятно, не самая страшная. Может ли к этому привыкнуть человек? Может ли стать по-настоящему равнодушным? Я думал – да. Я шел к этому годами, упорно, системно. Я давно вычистил из себя остатки боли, разбавлял душу логикой, цинизмом, держал дистанцию. Я учился жить как функция – без чувств, без привязанностей. Мне казалось, я делаю успехи на этом пути. Но, видимо, нет, потому что в последние недели я ловлю себя на реакциях. Не на эмоциях, именно на реакциях: когда рука сжимается в кулак, когда челюсть напрягается, когда хочется отвернуться – не от страха, а от бессилия. Значит, что-то во мне все еще живо – что-то человеческое, ненужное, неуместное. И, честно говоря, меня это раздражает. Я не для того прожил столько лет, чтобы снова чувствовать.

Мне 73 года. И, пожалуй, именно сейчас я стал истинным циником, не театральным. Не разочарованным романтиком, а практиком без иллюзий, которого уже не трогает ничто – ни жестокость, ни абсурд, ни страдание, ни даже величие. Я изменился. Или, быть может, время перестроило меня под себя, как вода шлифует камень – не быстро, без жалости, но неотвратимо.

Мир тоже изменился – внешне. Он стал технологичнее, быстрее, увереннее в своей ложной осмысленности. Ценности сменены, фасады перекрашены, словарный запас обновлен. Но суть осталась прежней – мир все так же беспощаден и кровожаден. Пока главной целью остаются деньги, главным инструментом всегда будет война. В этом уравнении нет переменных, только константы.

Пока одни гибнут, другие наживаются. Пока одни бегут с детьми от бомб и оккупации, другие подписывают контракты. Пока Европа горит – кто-то