Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

Касл Рэйвон, скорее всего, перейдет внукам Гордона, внучатым племянникам Маргарет. Самого Гордона тоже уже нет в живых. А когда я покидал родные земли, он был еще мальчишкой. Его внуки проживают в Касл Мэл. Малькольму – двадцать. Алариху – семнадцать.

Я посвятил два дня тому, что просто наблюдал за ними: смотрел и слушал, фиксировал движения, повадки, манеру речи – собирал информацию. В августе у Малькольма свадьба. Не знаю, кто его невеста. Неважно. За то короткое время, что я наблюдал за ними, возникло ощущение: поколение достойное, как и их предки. За исключением, конечно, Эндрюса и Элеонор.

На Празднике папоротника я слушал каждую сплетню, каждую фразу, брошенную вполголоса, каждую пересказанную «сенсацию» с привкусом домыслов. И вот что интересного я узнал. Когда-то все разговоры в этих местах неизменно сводились к Маргарет, к ее странностям, к ее дару. Говорили, что она умела понимать животных, что они повиновались ей. Сейчас появилось другое имя – Иннес Уоллес. О ней говорят с тем же оттенком: кто-то зовет ее ведьмой, кто-то – ясновидящей, а кто-то утверждает, что она читает судьбы по пеплу и шепоту воды. Фигура туманная, но слухи о ней – настойчивые.

Праздничные гуляния длились весь день. Толпа становилась все громче, музыка – проще, разговоры – однотипнее. Я заметил Иннес лишь ближе к вечеру. На вид ей было чуть за двадцать, не больше. Одета скромно, почти невзрачно, но вокруг нее – столпотворение. Люди стекались к ней, как к костру, подойти к которому страшновато, но он слишком заметен, чтобы пройти мимо. Вопросы сыпались один за другим: про семью, здоровье, замужество, деньги, будущее – обычные вопросы обычных людей. Но ответы… Ответы были необычными. Она не гадала – говорила спокойно и коротко, но сообщала факты, которые не придумаешь, их источником могли быть определенные знания или видения. В голосе, словах звучала мудрость, не присущая ее возрасту. Внимательно посмотрев ей в глаза, я увидел настоящий дар. Это было несомненно.

К тому моменту, когда я окончательно понял, что передо мной не случайный человек, было уже поздно. Толпа стала разгоряченной, вечер близился к кульминации, и мне нужно было торопиться в лес. Ритуал требовал точности. Но я запомнил лицо девушки и решил найти способ повидаться с ней не в толпе, а наедине, и сделать это как можно скорее. Затем я отправился на то самое место, где шестьдесят семь лет назад Маргарет сорвала цветок папоротника и произнесла слова, которые изменили для нас все. Лес за это время, казалось, не изменился: та же натянутая тишина и влажность воздуха, та же древняя неподвижность, когда любое движение кажется нарушением клятвы.

Я сел на ветку старого дуба и замер в ожидании – без иллюзий, но с предельной внимательностью. Полночь приближалась. Я смотрел в заросли, вглядывался в каждую ветку, в каждый контур в надежде увидеть тот странный серебристо-золотой свет, свидетелем которого стал когда-то. Минуты тянулись как никогда долго. И ничего – ни света, ни движения. Глаз ворона, способный различать все в темноте как при свете дня, в этот раз оказался бесполезен. Все было видно, но ничего не происходило. С высоты дерева я охватывал взглядом весь участок леса – не только ту поляну, где это когда-то случилось, но и ближайшие заросли, сотни кустов папоротника – и ни один не зацвел.

Ладно, не в этот год. Возможно, что-то изменилось или сам ритуал был одноразовым – как приговор, который нельзя пересмотреть. Пока вижу два варианта – возвращаться сюда каждый год в Ведьмину ночь с надеждой, что однажды природа или судьба снова допустит меня к ключу, и встретиться с Иннес Уоллес. Быть может, эта встреча даст мне иной путь. Интересно какой…

Сейчас три часа ночи. Я вернулся домой около часа назад после безуспешной попытки найти цветок спасения. Скоро рассвет. А с ним исчезнет ночь и возможность писать.

Я рад быть дома. Снова надел свой килт – старый, тяжелый, ткань которого впитала время. Он так и лежал на том же месте, где я его оставил много десятилетий назад. Нашлась и волынка. Слегка запылившаяся, но целая. Интересно, не разучился ли я играть? В один из ближайших вечеров проверю.

Через считаные минуты я наконец воспарю над Северным морем – над бушующими волнами, над серыми скалами и утесами, чьи очертания помню лучше, чем лица людей. Я скучал по этим местам, по воздуху, пахнущему солью, свободой и холодом. А вечером возьму бутылку виски и отправлюсь на берег – к тому самому любимому валуну, где любил сидеть и думать.

О чем будут мои мысли теперь? О бессмертии? О надежде? О том, что случилось здесь более полувека назад? Неважно. Важно то, что я снова буду там. На своем месте.

Рассвет. Я чувствую его всем телом даже раньше, чем первые лучи появляются на горизонте. Это не зрение, не слух, не запах. Это как внутренний сигнал, встроенный в плоть. Сигнал, что пора возвращаться в облик ворона.

Трансформация уже не та, что прежде. В первые годы после проклятия я не мог сдержать крик, она выворачивала кости, ломала дыхание. Теперь все иначе. Пять-десять секунд, не больше. Мгновение, если сравнивать с вечностью. И все же это ничто, потому что главное осталось неизменным: я не могу умереть.

Глава 21

Она вернется

Из дневника Дерека Драммона

23 июня 1964 года (Касл Рэйвон)

Этот день прошел так, как я и запланировал. Ничего лишнего, только полет. Я парил над горами, покрытыми вереском, который еще не успел зацвести. Серые хребты, зеленые россыпи кустов, порывистый ветер с нотками соли и пепла – все это я знал наизусть и все же воспринимал как впервые. Я кружил над Северным морем, над скалами, над обрывами, чьи очертания не изменились с детства, вдыхал запах родной земли – сдержанный, влажный, терпкий. Это было наслаждение.

На закате, когда трансформация снова вернула мне человеческий облик, я забрал из укрытия спрятанную заранее бутылку виски – с завода Мак-Кензи. Я скучал по этому напитку – по его силе, чистоте, послевкусию, в котором сплетаются ноты дыма, дерева и торфа. Скучал не меньше, чем по килту и волынке.

С бутылкой в руке я отправился туда, куда всегда возвращался – к своему валуну на берегу, у воды. К счастью, пляж был пуст – только я и шум прибоя.

Не успел я сделать и глотка,