Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

Около десяти лет назад я впервые понял, что мои приятели начали стареть: кто-то сутулился, у кого-то глаза начали теряться в морщинах, чьи-то волосы редели и блекли. Даже у женщин, некогда блиставших на балах, голос стал тусклее, кожа – тоньше, смех – сдержаннее. А я не менялся…

Вот тогда я впервые стал отращивать бороду – густую, окладистую, чтобы искусственно прибавить себе лет, хотя терпеть ее не мог – борода раздражала кожу, придавала лицу суровость, чуждую мне. Но выбора не было.

А затем пришло время пепла: я начал посыпать бороду тончайшим слоем золы. Легкая седина на висках, немного на подбородке – и образ становился завершенным. «Какой ты благородный, Драммон! – говорили женщины. – С годами только хорошеешь». Я кивал, улыбался, пил вино и шутил.

Но годы шли, и скрываться стало труднее. Друзья начали подшучивать. «Скажи честно, Драммон, ты заключил сделку с дьяволом?» – спрашивал один. «Где ты прячешь свой портрет, Дориан?» – вторил другой, подмигивая. «У тебя там, часом, не чердак с проклятым холстом? Признавайся!» – шутя, требовал третий. Они смеялись, я тоже. Но каждый раз, возвращаясь в тень, я сдирал с себя эту улыбку, как маску. Жить в привычном окружении с каждым годом становится опаснее.

Понимаю: я больше не могу продолжать этот фарс. Предел достигнут. Я на грани разоблачения из-за пристального внимания и пересудов. Слишком много чужих взглядов, слишком много вопросов, а это, как я давно понял, означает лишь одно – пора уходить.

Я принял решение выставить особняк на продажу – дом, который был моей крепостью последние семнадцать лет. Мраморные лестницы, кабинет с французскими шторами, библиотека, где пахнет старой кожей и добротным табаком, – все это скоро станет прошлым. Как только будут улажены финансовые дела – налоги, бумаги, переоформления, я покину Америку. Пока не знаю, куда отправлюсь. У меня нет плана. Есть лишь необходимость.

Что я чувствую сейчас? Растерянность, замешательство – состояния чуждые, почти забытые. Мне жаль покидать эту страну, утрачивать ее ритм – привычный, укорененный. Я почти поверил, что могу жить как другие, быть частью мира, не принадлежа ему. Теперь же мне предстоит снова стать тенью – тем, кто приходит и уходит, не оставляя следа.

Когда-то я знал, чего хочу от этой жизни. Смыслом было простое, но благородное желание – состариться достойно. Прожить остаток дней в удовольствии и комфорте, наблюдая из окон моего нью-йоркского особняка, как меняется мир. Постепенно, неторопливо отпустить молодость, позволить времени коснуться лица, ослабить руки, приглушить голос… А потом исчезнуть – без шума, но с чувством завершенности.

Теперь же все иначе. Если я действительно перестал стареть, значит ли это, что я вечен? Бессмертен? В мифах и легендах это слово всегда звучит гордо, но на деле бессмертие не венец, а петля!

Что дальше? Скитаться по свету, меняя документы и акценты? Вечно скрываться, нигде не задерживаясь дольше, чем позволяет незаметность? Ведь, как и здесь, люди начнут задаваться вопросами, потому что рано или поздно в любом обществе наступит момент, когда кто-то произнесет за обедом: «А вы замечали, что Драммон не меняется, что он все такой же молодой?»

За эти годы у меня появились друзья. Не те, кому можно было бы доверить правду, – таких быть не может. Но все же друзья – люди, с которыми я смеялся, пил, молчал, с которыми случалось говорить не о погоде. И теперь мне предстоит оставить их.

Жизнь, словно строгий учитель, снова преподносит мне урок: никогда больше не обрастай связями, не привязывайся, не заводи друзей, потому что из их жизни придется уходить. Всегда.

Я не могу сказать, что это причиняет боль. Чтобы болеть, сердце должно быть живым, а мое давно заковано – в сталь, в лед, в память. Но тем не менее это неприятно – как суровое напоминание о том, что ты не такой, как все. И никогда не будешь таким.

Теперь понятно, что на новых местах задерживаться надолго невозможно. Пять лет, в лучшем случае – десять. Не больше.

Я люблю Америку – за ее шум, за свободу, за иллюзию, будто все возможно. Здесь никто не вникает в прошлое, если настоящее звучит убедительно. Недавно я нашел надежного, немногословного человека, который изготовил мне новые документы. По ним мне снова двадцать семь. Теперь я могу начать с нуля где угодно – без лишних взглядов, без лишних вопросов. И наконец смогу избавиться от этой проклятой бороды – сбрею, перестану втирать в нее пепел по вечерам и опасаться дождя, который может выдать мою ложь. Как же она мне опостылела – свидетельство не возраста, а обмана! Да, скоро я вновь увижу свое настоящее лицо – и это единственное утешение во всей этой ситуации.

Куда теперь? В Шотландию? Как же я соскучился по ее бескрайним, пронизанным ветром просторам, по холмам, над которыми рвется небо, по морю, где каждый камень хранит память клана! Зов шотландской крови не смолкает, он всегда живет во мне – ровный гул, будто долго звучащий низкий аккорд волынки на рассвете.

Да… волынка. Последний раз я играл на ней для Маргарет. Она очень любила грустные мелодии в моем исполнении и могла слушать их до бесконечности. Как же давно это было – словно в другой жизни… Впрочем, так оно и есть, то была другая жизнь.

Маргарет… Давно не вспоминал о ней – ни имени, ни лица, ни взгляда. Она больше не снилась после того кошмара, в котором явилась мне после похорон. Ее облик медленно стерся из памяти, не оставив ни скорби, ни сожаления… Ее я забыл, но забыть то, что она сделала, мне никогда не позволят мои черные крылья!

И все же есть в этом мире нечто, что я все еще способен любить, – Шотландия, мой дом! Я испытываю настоящее, неподдельное чувство только к ней – к земле, на которой родился.

Отправиться теперь в Касл Рэйвон? Возвращаться, чтобы снова прятаться в крошечной комнатушке на вершине башни? Вновь красться по ночам в собственном доме, как вор? После бурной, свободной жизни в Нью-Йорке, после балов, светских вечеров, после бренди в библиотеке и теней живого города снова стать пленником своего замка? Нет. Элеонор я видеть тоже не горю желанием, несмотря на то что прошло двадцать пять лет с той злополучной ночи. Я ведь