Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

Было ли справедливо заманить меня в ловушку? Проклясть без суда, без шанса объясниться? Обвинить и – одним взглядом – вычеркнуть из мира живых? Но тогда я еще верил, что мир способен на справедливость. Сейчас – нет. Мир – это система. Жесткая, примитивная, цикличная. Она не ошибается. Она просто не интересуется правдой.

Могу ли я теперь продолжать сетовать? Роптать на судьбу, на богов, на проклятия, на память? Нет. В этом нет ни смысла, ни вкуса. Я не жертва. И быть ею – выбор, а не приговор. И я сделал свой: не быть. Надо просто принимать – так, как оно есть. Без вопросов, без поисков смысла, без попыток что-либо изменить в мире, который отказывается меняться для тебя.

Я – свидетель. Свидетель своей жизни, чужих смертей, медленно крушимого порядка, превращающегося в пепел под ногами. И пусть судьба плетет свою паутину – она в этом хороша: упорна, кропотлива, изобретательна. Но мне достаточно лишь одного – не позволить ей запутать меня. Быть запутанным или нет – это, как ни странно, по-прежнему мой выбор.

Не чувствовать – еще не значит потерять волю. Холоден – не значит покорен. Хладнокровие – единственное, что стоит сохранять. Особенно теперь, особенно здесь.

После возвращения из Нью-Йорка я сменил не одну страну. Германия, Чехословакия, Австрия, Бельгия, Голландия – я двигался, как ветер, не оставляя после себя следа. Нигде не задерживался. Ни друзей, ни воспоминаний, только новые языки, новые города и улицы. Я изучал культуру, впитывал знания, расширял арсенал масок. Что я приобрел кроме этого? Ровным счетом ничего – никаких связей, никаких якорей, ни одного имени, которое имело бы значение дольше, чем действовал арендный договор. Так и должно быть.

В конце прошлой осени я перебрался в Рим. Город, конечно, величественный. Своей надменной древностью он напоминает мне самого себя – бессмертный, с отпечатками всех прошедших эпох. И, возможно, именно поэтому мне здесь временно спокойно. Но ключевое слово – временно.

Лето в этих краях невыносимо. Я помню испанскую жару – она сжигает не только кожу, но и мысли. А потому в начале апреля мне придется снова переезжать. Куда – не знаю. Да и планировать не имеет смысла: война все равно внесет свои правки. Настанет апрель – тогда и решу.

А пока… Пока я позволяю себе роскошь наблюдения: смотреть на Колизей, такой же вечный и равнодушный, как и я; пить итальянское вино, хотя я с удовольствием выпил бы шотландского виски. Иногда мне кажется, что я уже забыл его вкус. Того, что подается не в барах, а на кухнях – теплого, с терпкой нотой дуба и морской соли. Или настоящего эля, насыщенного, с горечью, которая не уступает послевкусию памяти.

Глава 19

Цена вечности

Из дневника Дерека Драммона

7 августа 1963 года (Лондон)

Ну вот, я снова в Лондоне – спустя шестьдесят шесть лет после моего последнего визита. Город не узнал меня, да и я едва ли узнал его. Фасады другие, люди быстрее, улицы теснее, только дождь все тот же – упрямый, холодный, безучастный.

Сейчас мне девяносто четыре, а на вид все те же двадцать семь. Хотя, если быть точным, уже, пожалуй, кое-что изменилось. Кожа – да, все еще гладкая, линия подбородка – все еще точная, волосы – без единой седины, но глаза… Каждый вечер я смотрю на себя в зеркало. И вижу там не молодого мужчину, а носителя времени. Глаза выдают – не из-за возраста, а от количества виденного, от бесконечных циклов повторений.

Все, кто был мне дорог здесь, исчезли: кто-то умер от старости, кто-то погиб на войне, кто-то словно растворился, оставив после себя лишь имя в пыльных архивных записях, даже без фотографии. И вот я снова в городе, где меня некому узнать. Никто не помнит лорда Драммона, никто не спросит об общих знакомых, никто не сравнит мое лицо с тем, какое было в молодости… И в этом – странный комфорт.

Когда я прибыл в Лондон, некогда распахивавший передо мной все двери, я сразу отправился на могилу Генри – своего лучшего друга. Вот уже тридцать два года, как его нет. Стоя у надгробия, я ловил себя на мысли: даже не знаю, что бы сказал ему, если бы мог. Все кажется лишним. Он ушел, а я остался – не благодаря, а вопреки. И не потому, что должен, а потому, что не могу иначе.

За эти годы все изменилось. Не просто дома и улицы – эпоха: поколения, темп жизни, лексика, даже запахи. Двадцатый век окончательно взял власть в свои руки. Нет больше балов – теперь приемы, нет страсти к операм – теперь это ностальгия. Кареты заменены машинами, разговоры – титрами, а понятие «честь» стало устаревшим. Мир изменился окончательно и бесповоротно. И мне остается только наблюдать, как он продолжает переодеваться, не спрашивая тех, кто еще помнит, как он выглядел раньше.

Лучше ли это? Вероятно, да. Я не против прогресса. Наоборот, я за технологический процесс, за развитие, за новые возможности для человека. Все стало проще, удобнее, быстрее. То, на что раньше уходили недели, теперь решается за часы. С каждым месяцем, годом, десятилетием мир упрощается. Но становится не примитивнее – просто рациональнее.

Если во времена моей молодости приближение к незамужней девушке из общества требовало стратегий, одобрения родителей, намеков, писем, то сейчас отношения возможны без брака, без формальностей. И это уже не скандал – это норма. Кринолины уступили место юбкам и брюкам. Взгляд женщины стал тверже, речь – увереннее, присутствие – полноправным. И нет в этом трагедии, только движение. И все это произошло не по приказу, не в результате революции, а как бы само собой, без надрыва, постепенно, как будто это не выбор, а выстроенный маршрут, как будто эволюция сама знает, куда вести. Человек, каким бы свободным он себя ни считал, – все равно лишь элемент системы. Осознанный, чувствующий, иногда держащийся за прошлое, но все равно встроенный в систему. И может быть, в этом – единственная стабильность.

А я все так же – наблюдатель. Зритель театра смены эпох и поколений – безучастный, немногословный, с неплохим обзором. Последние два десятилетия я посвятил не философии и не поискам смысла, а вполне прозаичной задаче – спасению собственных финансов. Мир изменился не только эстетически –