Порочный грешник - М. Джеймс

Потому что, если я их произнесу, всё станет реальным. А я не готова к этому.

— Я просто переживаю из-за денег, — говорю я вместо этого, и это тоже правда. — В последнее время дела в мастерской идут не очень, и у меня на столе стопка счетов.

— И это всё? — В её голосе нет уверенности. — Потому что ты уже много лет сталкиваешься с финансовыми проблемами, ещё до смерти отца, и ты никогда не была такой… не знаю, скрытной в этом плане.

— Я не скрытная, — протестую я, помешивая макароны с большей силой, чем это необходимо. — Я просто... разбираюсь с делами.

— Какими делами?

— Просто... делами. — Я достаю две тарелки из шкафчика, сосредотачиваясь на обыденной задаче — сервировке ужина. — Мы можем просто поесть? Я умираю с голоду.

Это ещё одна ложь. Я уже несколько дней не была голодна. При мысли о еде меня чаще всего начинает тошнить, что довольно иронично, учитывая, как сильно я раньше любила поесть. Но Дженни не нужно об этом знать.

Мы сидим за моим маленьким кухонным столом, и я заставляю себя съесть несколько кусочков пасты. На вкус она как картон, но я всё равно жую и глотаю, стараясь выглядеть нормально. Стараюсь притвориться, что всё в порядке.

— Помнишь, когда нам было по шестнадцать и ты думала, что можешь быть беременна? — Вдруг говорит Дженни, и я чуть не давлюсь спагетти.

— Что? — Выдавливаю я, и мой голос звучит выше обычного.

— Ты вроде как встречалась с тем парнем… как его там? Джейк какой-то. И ты была уверена, что беременна, потому что у тебя была задержка на три дня. — Она смеётся, качая головой. — Ты так переживала, но тебе было слишком стыдно покупать тест. Так что я сделала это за тебя.

— Я помню, — тихо говорю я, чувствуя, как колотится сердце. Я отчётливо помню тот день: панику, страх, облегчение, когда тест показал отрицательный результат. Я помню, как пообещала себе, что больше никогда не буду такой беспечной.

— Ты была тогда параноиком, — продолжает Дженни, не замечая моего смущения. — Ты заставила меня сходить в три разных аптеки, чтобы никто нас не узнал. А потом заставила меня ждать за дверью туалета, пока ты делала тест.

— Результат был отрицательным, — говорю я едва слышным шёпотом.

— Да, но ты была так уверена, что он будет положительным. Ты всё повторяла: «А что, если, а что, если, а что, если», пока мне не захотелось тебя встряхнуть. — Она откусывает ещё один кусочек пасты, всё ещё улыбаясь воспоминаниям. — Ты так обрадовалась отрицательному результату, что проплакала целый час.

— Я не была готова стать матерью. И мой отец был бы очень разочарован. Я боялась. — Мой голос звучит странно даже для меня самой. Как-то защитно.

— Тебе было шестнадцать. Конечно, ты была не готова. — Она делает паузу, вглядываясь в моё лицо. — Ты переживаешь из-за… как его звали? Того парня, с которым ты встретилась несколько недель назад?

Цезарь. От одного упоминания его имени у меня сжимается сердце. Я старалась не думать о нём, но это невозможно. Он постоянно в моих мыслях, как песня, которую я не могу выбросить из головы. Песня, которую я хочу выбросить из головы больше, чем когда-либо, сейчас.

— Его звали Цезарь. — Я удивляюсь, как легко его имя слетает с моих губ. — И нет, он ни причём. Я вообще о нём не думаю.

Ещё одна ложь. Я думаю о нём всё время. Я думаю о том, как он смотрел на меня, как прикасался ко мне. Я думаю о его руках на моём теле, о его губах на моих губах, о том, как он наполнял меня так, что я думала, что могу умереть от удовольствия. И я думаю о том, как он ушёл, не сказав ни слова, не спросив мой номер, так что я никак не могла с ним связаться. Не то чтобы я этого хотела. Особенно теперь, когда я узнала, кто такой Цезарь Дженовезе на самом деле.

— Ты уверена? Потому что у тебя такое выражение лица стало, когда я упомянула его...

— Какое выражение? — Я знаю, что это звучит как оправдание, но я ничего не могу с собой поделать.

— Такое же выражение лица, как когда ты говоришь об отце. Как будто ты пытаешься не заплакать.

Это сравнение бьёт меня наотмашь. Мой отец был самым важным человеком в моей жизни, он научил меня всему, что я знаю об автомобилях, о жизни и о том, как постоять за себя. От мысли, что у меня может быть такое же выражение лица, когда я думаю о мужчине, которого едва знаю, о мужчине, который использовал меня и бросил, меня тошнит.

— Я не собираюсь плакать, — твёрдо говорю я. — Он был просто парнем, Дженни. Случайная связь. Вот и всё.

— Если ты так говоришь. — В её голосе нет уверенности, но она не настаивает, и мы заканчиваем ужин в относительном молчании.

После её ухода я убираю посуду и стараюсь не обращать внимания на то, как дрожат мои руки, когда я мою тарелки. Мне нужно поработать. Мне нужно заняться делом, сосредоточиться на чём-то конкретном и исправимом. На чём-то, что имеет смысл.

* * *

В гараже тихо, когда я открываю его, и знакомый запах машинного масла и металла встречает меня, как старого друга. Я включаю радио, настраиваю его на классическую рок-станцию, которую всегда слушал мой отец, и направляюсь к задней части дома, где меня ждёт «Корвет».

Работа над ним ещё не завершена, но она близится к концу. Двигатель перебран, большая часть салона восстановлена. Когда работа будет закончена, это будет красивая машина, которая будет привлекать внимание. Ей ещё нужен кузов и кое-какие внутренние детали, но я уже вижу финишную черту.

Мы с отцом начали этот проект, когда мне было 24 года, примерно за год до того, как он заболел. Мы работали над ним по вечерам, и он учил меня тонкостям реставрации, пока мы слушали его любимую музыку. Некоторые из моих самых ярких воспоминаний связаны с теми вечерами, когда мы были вдвоём, работали бок о бок и говорили обо всём и ни о чём.

Автомобиль — это не просто объект реставрации, это связь с ним, способ сохранить память о нём. Каждый раз, когда я работаю над ним, я снова чувствую себя ближе к нему. Но сегодня, даже привычное удовольствие от работы над «Корветом», не может успокоить мои беспокойные мысли. Я должна регулировать карбюратор, но