Босс для булочки. (Не)Случайная встреча - Полли Уайт

предсказуемо!) обморок. Театральный вздох, падение на пол. Я видел это десятки раз. Мать не меняется. И все равно где-то глубоко, в самой темной части души копошится червячок страха.

А вдруг в этот раз не притворство?

Но разум громко и ясно кричит: «Вранье!»

И тут врывается Таня. Моя колючая, дерзкая Цыпочкина. Бледная, с дрожащими руками. Но в глазах горит решимость. Она вызывает скорую.

Командует мной, заставляет что-то делать. И в ее глазах я читаю не страх перед моей матерью, а страх за нее. За человека.

Я не понимаю. Это сводит с ума.

Когда врачи уезжают, я измотан.

– Поздравляю. Ты только что стала участницей нашего изумительного семейного театра.

Таня не отступает. Она смотрит на меня строго, но без осуждения. В моей женщине есть сила. Та, что заставила ее дать мне пощечину на свадьбе. Что помогает ей одной поднимать дочь.

– Я не готова жить в твоей войне, Игнат. Я хочу быть твоим миром.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Мир? У меня никогда не было мира. Были победы, контроль, стерильная чистота пустой квартиры. Но не мир.

И я сдаюсь. Потому что этой женщине нельзя отказать.

– Хорошо. Поехали.

Мы выходим из кабинета. В лифте Таня нервно теребит ремешок сумочки.

– Нам нельзя вместе спускаться. Увидит кто-нибудь… Та Алиса из аналитики, например. Начнутся сплетни.

Во мне снова вспыхивает раздражение.

– Какая разница? Пусть видят.

– Какая разница? – она хватает меня за рукав. – Меня сживут со свету! Такие, как эта твоя маркетологиня, уже смотрят на меня, как на врага. Я хочу, чтобы на работе ко мне относились как к профессионалу, а не как к… твоей пассии! Хочу разделять личное и профессиональное!

Поворачиваюсь к ней.

– Я не хочу и не буду скрываться, Таня. Не смогу сидеть в своем кабинете и спокойно работать, пока рядом ты. Зная, что какой-нибудь Сибирский может подойти к тебе, улыбнуться, вручить свою дурацкую визитку. Мне нужна моя ежедневная порция ласки.

Говорю это грубо, почти по-звериному, но по-другому не могу. Так оно и есть.

– Между нами еще ничего не ясно, Игнат Васильевич. Ты перед мамой назвал меня своей женщиной, а лично мне ничего не предлагал. Я не девочка, мне нужна конкретика.

Она смотрит на меня с вызовом, и что-то во мне обрывается. Все эти барьеры, страхи, принципы – все рушится в одно мгновение. Я подцепляю подбородок Тани, заставляю смотреть мне в глаза. Голос срывается на хрип.

– Хорошо. Будет конкретика. Я, Игнат Макаренко, люблю тебя, Татьяна Цыпочкина. Я не могу без тебя. Ни на работе, ни дома. Нигде. Вот твоя конкретика.

Глаза Тани округляются. В них шок, неверие, а потом они наполняются влагой. Она тает на моих глазах, как мороженое на солнце, и это зрелище прекраснее любого фаер-шоу.

В этот самый момент двери лифта распахиваются, и перед нами возникает тощая Алиса. Ее взгляд скользит по моей руке, все еще цепляющей Танин подбородок. Губы Алисы сжимаются в тонкую ниточку, она бросает на Цыпочкину ядовитый взгляд и, вильнув бедрами, удаляется.

Таня замирает, в ее позе читается страх осуждения. А я чувствую острое, почти животное желание защитить ее. Оградить от всего. Это новое для меня чувство. Не собственничество, а ответственность. И оно мне чертовски нравится.

– Ничего не случилось, – говорю тихо, проводя большим пальцем по щеке любимой женщины. – Я с тобой.

Мы едем в больницу. В регистратуре Таня берет инициативу в свои руки. Она четко объясняет, кто мы, мягко, но настойчиво расспрашивает врача в регистратуре.

Моя мать в кардиореанимации. Не инфаркт, а гипертонический криз, осложненный стрессом. Врач, усталая женщина в халате, говорит, что состояние стабилизировали, но подержат под наблюдением.

– Она в сознании? – спрашиваю я, голос словно не мой.

– Да, но слаба. Можете ненадолго зайти.

Таня толкает меня в спину.

– Иди.

Я вхожу в палату. Пахнет антисептиком и стерильностью. Мать лежит на койке, кажется такой маленькой и хрупкой без своей привычной уверенности.

Лицо бледное, губы будто обескровлены. Она смотрит на меня, и в ее глазах я вижу усталость. И, возможно, тень того самого страха, который сам знаю так хорошо.

Впервые за много лет я вижу в ней не тирана, а… человека. Со своим страхом одиночества, извращенной удушающей любовью. И что-то тяжелое в груди начинает понемногу размягчаться.

– Игнат… ты пришел…

В этот момент у Тани звонит телефон. Она смотрит на экран, подносит трубку к уху.

– Да?

Она слушает, и кровь отливает от ее лица. Глаза становятся огромными, полными животного ужаса. Она опускает руку с телефоном. Смотрит на меня.

– Игнат… – тихо, надломленно шепчет. – Женю из школы увел мой бывший муж…

Глава 22. Угроза, защитник и наш цыпленок

Таня

Наблюдаю за Игнатом.

Он у кровати матери, слушает ее, и в его позе нет привычной отстраненности. Есть усталость. И решимость.

Я понимаю, что это и есть настоящая сила. Не в том, чтобы быть упертым бараном, пусть и очень привлекательным. А в том, чтобы иметь смелость посмотреть в глаза своим демонам. Пусть даже тебя к приперли к стенке и силой затащили в больницу.

Сердце делает кульбит в груди. Этот мужчина… мой босс-тиран, факир-искуситель, вдруг стал для меня почти всем миром. После Женечки.

Интересно, как Игнат впишется в наши с Женей вечера с раскрасками и мультиками? Сможет ли читать сказки на ночь с той же бархатной хрипотцой, что шепчет мне на ухо всякие сладкие слова?

Женечка его обожает, это очевидно.

А он? Что он думает о роли отца? Меня это беспокоит сильнее, чем следовало бы.

Внезапно в сумочке взрывается телефон.

Смотрю на экран. Классная руководительница Жени. Сердце замирает. Она звонит очень редко в экстренных случаях.

– Алло?

– Татьяна… – голос молоденькой учительницы Маргариты Петровны дрожит, она всхлипывает. – Я не знаю, как сказать… К Женечке пришел мужчина… Он сказал, что он ее отец… Предъявил какие-то бумаги… Я попыталась позвонить вам, но он был очень настойчив, почти агрессивен… Угрожал… Он увел ее…

Легкие сжимаются до размера горошины. Мир сужается до жалкого голоса в трубке. Поднимаю на босса глаза, полные слез и паники.

– Игнат… – шепчу. – Женю… Из школы увел мой бывший муж.

Меня трясет. Гнев сменяется животным ужасом. Виталик. Это ничтожество… Он посмел явиться в школу к моей дочери и запугать училку! Увезти Женю!

Вешаю трубку. Руки трясутся так, что я едва держу телефон.

Лицо Макаренко преображается на глазах. Все следы усталости и рефлексии