Не отпущу - Рика Аста

о том, как эти следы здесь появились. Я видела, как старый врач хмурится, как тяжело и прерывисто он вздыхает. Он видел сотни травм, но здесь он видел результат целенаправленной, методичной жестокости.

— Вам больно здесь? — он мягко нажал на ребра, где расцветали полосы от пальцев Демьяна.

Я лишь кивнула, выжимая из себя скупую, тяжелую слезу. Я знала, что за дверью наверняка стоит Демьян. Или его мать. И мой безмолвный, надломленный вид сейчас был красноречивее любого крика.

Я чувствовала себя грязной, выставленной напоказ, но в этом и заключалась моя победа. Доктор записывал что-то в свой блокнот — доказательства моего ада, которые теперь невозможно будет скрыть ни деньгами, ни властью. И новый рычаг давления на это чудовище.

* * *

Две недели я жила в тишине восточного крыла. Это было странное, подвешенное состояние: меня лечили, относились как к самой дорогой фарфоровой вазе в коллекции. Марта приносила завтраки на серебре, доктор дважды в день менял повязки и втирал в мою кожу прохладные мази, пахнущие календулой и покоем.

Синяки на плечах пожелтели и почти сошли, оставив лишь небольшие напоминания, но багровый шрам от укуса на ключице упорно напоминал о себе зудом. Я почти не выходила из комнаты, репетируя перед зеркалом каждый жест. Моя покорность должна была стать абсолютной, звенящей — такой, которая сводит с ума сильнее любого сопротивления, чтобы ударить больнее.

Демьян не входил. Но я знала, что он здесь.

Каждую ночь, я слышала его шаги. Тяжелые, размеренные, властные. Он не крался, как провинившийся мальчишка. Он стоял за дверью как хозяин, который выжидает, пока его добыча залижет раны, чтобы снова заявить на неё права. Я видела тень его сапог в щели под дверью, чувствовала, как от него исходит не раскаяние, а густая, тяжелая энергия собственника. Он не извинялся своим молчанием — он давал мне время усвоить урок.

На пятнадцатое утро в комнату вошла Елизавета Дмитриевна. Она выглядела еще более суровой, чем в день приезда. Она присела в кресло напротив меня, долго рассматривая мою ключицу, где под тонкой тканью платья всё еще угадывался след зубов её сына.

— Тебе лучше, Лика? — голос её был сухим, но в нем проскальзывала болезненная нота.

Я медленно подняла на неё глаза. В них не было искр, только бездонная, выученная покорность.

— Да, — прошептала я, и мой голос слегка дрогнул, как у сорванной струны. — Синяки почти прошли. Доктор говорит, я здорова.

Я специально поправила воротник, открывая ей вид на розовый шрам.

— Демьян... он ждет, — продолжала я, опуская плечи. — Я слышу его за дверью каждую ночь... Елизавета Дмитриевна, я знаю, что я здесь никто. И я знаю, что он — хозяин этого дома. Но я боюсь, что когда эта дверь откроется, все может повториться.

Я не просила о защите. Я констатировала факт своего медленного умирания.

— Он не монстр, Лика, — мать Демьяна произнесла это так, будто пыталась убедить в этом саму себя. — Он просто... он не умеет по-другому. Он привык брать то, что хочет.

— И он взял, — я горько усмехнулась, глядя на свои руки. — Вы видели эти укусы? Это не страсть. Если вы уедете и оставите меня с ним один на один, он... Не потому что он злой... а потому что он не видит во мне человека. Только вещь, которую нужно подчинить.

Я знала что это не так, вещам не признаются в любви, не лечат и не заботятся как о самом дорогом. Их просто выбрасывают и покупают новые. Но знает ли Елизавета Дмитриевна про его чувства ко мне?

Она встала и подошла к окну. Молчала долго, и я видела, как напряжены её плечи. Наконец женщина повернулась.

— Я не могу забрать тебя отсюда, — жестко сказала она. — Он не отдаст. И я не стану разрушать его жизнь ради... — она запнулась, глядя на мой шрам. — Но я могу изменить правила игры. Если ты останешься, ты не будешь его рабой. Я поставлю ему условие.

— Какое? — я затаила дыхание.

— Это крыло, будет твоей территорией. Мои люди останутся здесь в качестве твоей личной охраны. Конечно он сможет прорваться силой, но захочет ли ещё больше усугублять ситуацию? Я вижу что ему стыдно. Демьян будет входить сюда только с твоего согласия.

Это был мой первый настоящий триумф. Я знала Демьяна: для такого человека, как он, необходимость просить была унизительнее любой казни.

* * *

Демьян

Я стоял в коридоре перед ее дверью, слушая тишину, которая казалась плотнее камня. В руке я сжимал ключ, который больше не имел власти над этим замком. Мать сделала свой ход — охрана у дверей, новые правила. Она думала, что наказывает меня, лишая доступа к Лике, но она не понимала главного: я сам наказал себя гораздо страшнее в ту ночь, когда увидел кровь на ее теле.

«Я надавил слишком сильно», — эта мысль жгла меня изнутри все эти две недели. Я ведь не хотел ломать её. В моем искаженном представлении о близости это был триумф, высшая точка обладания. Я думал, что забираю её себе целиком, а на деле — просто вытравил жизнь из её глаз.

Я помнил вкус её кожи, помнил, как в безумии вгрызался в её ключицу, желая оставить след, который никто не посмеет стереть. Но когда я увидел эти чернильные гематомы и рваный след от своих зубов, когда увидел, как она трясется от моего голоса... во мне что-то треснуло. Я не монстр, каким она меня теперь видит. Я просто мужчина, который любит так, что эта любовь превращается в удавку.

Коснулся пальцами холодной древесины двери. Там, за ней, она восстанавливалась. Марта докладывала, что синяки сошли, что она ест, что она... жива. Но я знал, что шрам останется. Мое личное клеймо. Розовый росчерк моей дикости, который она будет видеть в зеркале каждое утро.

Отпустить её? Эта мысль даже не задерживалась в моей голове. Никогда. Пусть она ненавидит меня, пусть прячется за спиной моей матери, пусть забаррикадируется в этом крыле — она останется моей. Я готов играть в её игры, готов ждать за дверью часами, готов терпеть унижение от собственной охраны. Я перестрою этот дом, я перестрою себя, если нужно, но я заставлю её снова смотреть на меня без этого парализующего ужаса.

Я ведь люблю её. По-своему, больно, неправильно, но люблю. И если ради того, чтобы она позволила мне просто войти и сесть в кресло в углу её комнаты, мне нужно