Не отпущу - Рика Аста

— Хочет жертву? — ядовитая, безумная улыбка тронула мои искусанные губы. — Он её получит...

###

Демьян

Я подавил в себе судорожный вздох и толкнул тяжелую дубовую дверь. Она поддалась с тихим, маслянистым щелчком, который в гробовой тишине западного крыла прозвучал как взведенный курок.

В спальне было темно. Шторы не задернуты, и бледный лунный свет ложился на измятый шелк простыней косыми, мертвенными полосами. Кровать была пуста.

Мой взгляд метнулся по комнате, пока не замер в самом дальнем, душном углу, где массивная стенка шкафа была отставлена от стены. Там, в узком пространстве, окутанная тенью, сидела Лика.

Она не лежала, не рыдала в подушку, как я себе представлял. Она сжалась в комок, подтянув колени к самому подбородку, и казалась такой маленькой, что сердце на мгновение пропустило удар. Её плечи мелко подрагивали, но она не издавала ни звука.

Я сделал шаг вперед, и половица под моим весом предательски скрипнула. Лика вздрогнула всем телом, но не подняла головы. Она продолжала делать что-то правой рукой, методично и сосредоточенно.

Я подошел ближе, чувствуя, как внутри всё леденеет от жуткого, потустороннего дежавю. Из-под её пальцев доносился едва слышный, сухой скрежет.

Она не видела меня. Она смотрела в пустоту перед собой, а её тонкие, изломанные ногти с яростным упорством впивались в лакированное дерево шкафа. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. На дорогой поверхности уже отчетливо белели рваные борозды — свежие шрамы на теле моей «башни».

Я опустился на колени прямо на холодный пол, в нескольких шагах от неё, чувствуя, как внутри меня что-то рушится. Я смотрел на её израненные пальцы и понимал: я принес в её жизнь ту же тьму, от которой бежал сам, и теперь эта тьма поглотила её целиком.

Я закрыл лицо руками, и впервые за десятилетия почувствовал, как к горлу подступает горький, удушливый ком. Я выиграл эту битву, но...

Она сидела в моем углу. В моей башне. И я был тем, кто запер дверь.

* * *

Лика

Я забилась в самый угол, между стеной и шкафом. Подтянула колени к подбородку, обхватила себя руками, сжимаясь в ничтожный, дрожащий комок человеческого горя. Я выглядела так, будто мой разум окончательно покинул это изломанное тело.

Я подняла правую руку. Мои пальцы, на кончиках которых еще алела моя собственная кровь, легли точно в те старые, глубокие шрамы на дереве.

Скрежет.

Тихий, режущий нервы звук разорвал тишину комнаты. Я начала царапать дерево — монотонно, ритмично, с пугающей сосредоточенностью безумца.

Скрежет. Скрежет. Скрежет.

Я знала, что он придет. Я надеялась что попаду в самую большую точку его сознания. И если придется сидеть сутки, то так тому и быть. Никто не смеет обращаться со мной как с вещью! Никто не смеет ломать мою волю! Я вкладывала в каждый рывок ногтей всю свою боль от его толчков, всё унижение его «завоевания».

Он пришел быстро. Дерь приоткрылась. Полоса света отсекла мой угол от остального мира. Я не подняла глаз. Я лишь продолжала сдирать лак, чувствуя, как за моей спиной замерло его тяжелое, прерывистое дыхание. Я продолжала скрести дерево, чувствуя, как под ногтями пульсирует живая боль, пока тишина за спиной не стала оглушительной. Медленно, преодолевая сопротивление собственного онемевшего тела, я повернула голову.

Демьян не стоял надо мной в позе победителя. Он сидел на коленях в нескольких шагах, прямо на холодном паркете. Его плечи, еще недавно казавшиеся незыблемой скалой, поникли, а в глазах, всегда полных ледяной уверенности, застыл такой первобытный, обнаженный ужас, что у меня на мгновение остановилось сердце. Он смотрел не на меня — он смотрел в ту черную дыру своего прошлого, которую я только что расковыряла своими ногтями.

Я замерла, глядя в его искаженное лицо. Гнев, часами выжигавший меня изнутри, вдруг сменился чем-то невыносимо горьким. Из моих глаз снова потекли слезы — тихие, тяжелые, полные не ненависти, а того самого отчаяния, которое мы теперь делили на двоих. Я видела, как у него перехватило дыхание. Он смотрел на мои мокрые щеки так, словно каждая слеза была пулей, выпущенной ему прямо в грудь.

— Прости… — этот звук, едва похожий на его голос, утонул в пустоте комнаты.

Он резко поднялся, словно очнувшись от кошмара, и в два шага преодолел расстояние между нами. Его руки, еще недавно причинявшие мне боль, теперь подхватили меня с пугающей осторожностью. Он поднял меня, как хрупкую стеклянную куклу, прижимая к своей груди, и я почувствовала, как бешено и неровно колотится его сердце.

Демьян донес меня до двери и рывком распахнул её.

— Сюда, быстро! — его рык, полный ярости и скрытой боли, разнесся по лестнице, заставляя застыть случайную прислугу внизу. — Убраться в комнате! Поменять всё белье! Немедленно!

Он не ждал ответа. Он понес меня в ванную, где свет был мягким и теплым. Бережно, словно боясь, что я рассыплюсь от малейшего прикосновения, он опустил меня в воду. Его ладони, дрожащие, но властные, касались моей кожи с такой лаской, от которой хотелось закричать громче, чем от его ударов. Он сам, своими руками, смывал с меня следы своего безумия, бережно омывая каждое плечо, каждую ссадину, словно пытался исцелить не только моё тело, но и свою изуродованную душу.

Когда всё закончилось, он завернул меня в мягкое полотенце и вынес обратно. В спальне уже пахло свежестью и лавандой, на кровати сиял девственно чистый шелк.

Он уложил меня на кровать и сам лег рядом, не пытаясь доминировать или брать. Он просто притянул меня к себе, накрывая своим телом, как щитом, и уткнулся лицом в мои мокрые волосы.

— Спи, — выдохнул он мне в затылок, и я чувствовала, как его руки крепко, но бережно сжимаются вокруг меня. — Теперь ты в безопасности. Даже от меня.

Я закрыла глаза, слушая его тяжелое дыхание, и понимала, что эта ночь навсегда изменила нас обоих. Может я не смогу выбраться из этой башни, но теперь мы хотя бы будем в ней вместе.

Я проснулась в пустой постели. Холодный шелк простыней обжигал кожу, напоминая о том, как бережно — до тошноты — Демьян укладывал меня сюда ночью. Его место было пустым, но тяжелый дух его присутствия все еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом лаванды, которой горничные пытались вытравить запах насилия.

Я поднялась и начала медленно, через боль, кружить по комнате. Мои босые ноги тонули в ворсе ковра, походка была вялой, надломленной