Не отпущу - Рика Аста

— Я видела её шею, — начала она, и её голос сорвался. — Эти укусы... они же багровые, почти черные. Это сделал ты?

— Да...

— Ты вгрызался в неё? Как зверь? Она же совсем прозрачная, у неё кожа как пергамент, а ты оставил на ней такие следы, будто пытался её заживо съесть. На её бедрах — я видела, когда она пыталась прикрыться, — там живого места нет. Сплошные синяки от пальцев. Ты её хватал так?

Я молчал, глядя в пол. Перед глазами стояла Лика: её тонкие ключицы, искусанные моими губами, и эти жуткие, расцветающие на нежной коже темные пятна.

— Зачем, Демьян? — в её голосе теперь была только горькая, человеческая обида. — Кто она тебе? Почему она здесь заперта? Я вошла, и она забилась в угол, как избитая собака. Ты понимаешь, что ты сделал? Эти засосы на её груди... они выглядят как... Тебе не стыдно? Тебе не страшно от самого себя?

Она подошла ближе и почти прошептала, глядя мне прямо в глаза:

— Нельзя так с женщиной. Никогда. Даже если она виновата во всем мире, даже если она твоя собственность — так нельзя. Это же больно, сынок. Ей же просто больно. Ты смотришь на свои руки и видишь власть, а я смотрю на её тело и вижу твой позор. Ты её просто сломал. Ради чего...?

Она всхлипнула, прижав платок к губам.

— Пошел вон, — бросила она с таким отвращением, будто я был грязным пятном на ковре. — Исчезни. И молись, чтобы она не сошла с ума! Иначе я сама передам её властям, а тебя сотру из истории этой семьи. Все же, я не смогла стереть следы влияния твоего отца. Это я виновата. Уходи!

Я вышел из гостиной, но голос матери всё еще звенел в ушах, вскрывая мне череп. «Как зверь», — сказала она. И она была права. Каждое её слово, наполненное простой человеческой жалостью к той, другой женщине, било точнее любого палача.

Я остановился в пустом коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. Перед глазами, как на повторе, стояла одна и та же картина: свет из окна западного крыла, падающий на Лику. Эти багровые, переходящие в синеву укусы на её ключицах. Я помнил, как оставлял их. Помнил тот дурман, ту смесь ярости, экстаза и болезненного обладания, когда мне казалось, что если я не вгрызусь в эту кожу, она исчезнет, испарится.

Теперь я видел результат. На её прозрачной, почти светящейся коже мои следы смотрелись как грязные пятна на шелке. Каждый засос на её груди, каждый синяк от моих пальцев на бедрах — это были не знаки любви. Это были свидетельства моей несостоятельности.

Меня начало мутить. Собственные руки казались мне чужими, тяжелыми, испачканными. Я вспомнил, как она задрожала, когда я просто позвал её по имени. Она боялась. Меня. Человека, который ночью клялся ей в безопасности.

«Ты её просто сломал», — эхом отозвалось в голове.

Я ведь думал, что смогу «загладить» это. Что лаванда, чистый шелк и теплая ванна сотрут то, что я сотворил часом ранее. Каким же я был идиотом. Можно поменять белье, можно перевести её в самую светлую комнату поместья, но как вытравить из её памяти ощущение моих зубов на шее? Как заставить её забыть ту боль, с которой я вжимал её в кровать?

Внутри всё выгорало, оставляя лишь серый, едкий пепел. Я чувствовал себя ничтожным. Самым жалким существом в этом огромном доме. Мать права: я не мужчина, я надсмотрщик, который упивался своей властью над той, кто не могла дать сдачи.

Я хотел пойти к ней. Сорваться, вбежать в эту новую спальню, упасть на колени и выть, вымаливая прощение. Но я знал: мое появление сейчас — это новая пытка для неё. Каждый мой шаг за дверью — это новый приступ её дрожи.

Я ударил кулаком в стену, чувствуя, как кожа на костяшках лопается, но эта боль была ничем по сравнению с тем омерзением, которое я испытывал к самому себе. Я запер её в этой башне, чтобы она принадлежала мне, а в итоге сделал так, что она больше никогда не будет принадлежать даже самой себе. Она принадлежит своему страху. И этот страх — я.

Глава 9

Лика

В новой спальне было много солнца. Оно бесцеремонно заливало мягкий ворс ковра и сияло на позолоте лепнины, словно пытаясь убедить меня, что ад закончился. Но для меня этот свет был лишь прожектором в операционной.

Марта и еще одна горничная суетились вокруг, переодевая меня в тонкую ночную сорочку из нежнейшего батиста. Они касались меня так, словно я была сделана из подтаявшего льда. Я же, покорно поднимала руки, позволяя ткани скользить по телу, и краем глаза видела, как Марта быстро отвернулась, когда сорочка открыла вид на мои бедра. Она шмыгнула носом, подавляя всхлип.

Раздался негромкий стук, и в комнату вошел немолодой мужчина с тяжелым кожаным саквояжем. Доктор. Он выглядел подчеркнуто беспристрастным, но когда его взгляд упал на мою шею, он на долю секунды замешкался, прежде чем раскрыть сумку.

— Мисс Лика, деточка, это доктор, он поможет... — прошептала Марта и, не выдержав, выскочила из комнаты.

Я сидела на краю огромной кровати, вцепившись пальцами в край простыни. Мой план продолжал работать, но цена была физически ощутимой.

— Пожалуйста, не бойтесь, — голос врача был ровным, профессионально сухим. — Мне нужно осмотреть повреждения, чтобы обработать их.

Он подошел ближе, надел очки и начал осмотр. Его холодные пальцы коснулись моей скулы, которую я сама же разбила ударом, а затем он осторожно отвел ворот сорочки. Я заставила себя мелко задрожать и опустила голову, глядя в одну точку на полу.

— Глубокий подкожный кровоподтек на ключице, — тихо произнес он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Гематомы на плечах... следы сильного сжатия.

Он взял мою руку и перевернул её ладонью вверх. На фоне его белой перчатки мои увечья выглядели особенно пугающе. Я видела, как он замер, рассматривая багровый укус на моей шее. Кожа вокруг него припухла, приняв нездоровый фиолетовый оттенок. Это было не просто пятно — это был четкий отпечаток зубов Демьяна, клеймо, которое кричало о его дикости громче любых слов.

— Здесь нужно будет наложить антисептическую повязку, — доктор достал склянку с какой-то мазью. — Будет немного щипать.

Когда он начал наносить прохладное лекарство на темные засосы вдоль моей груди и плеч, я невольно вздрогнула. Каждое касание — даже лечебное — напоминало