Не отпущу - Рика Аста

Свет из высокого окна безжалостно обнажил правду. На белой, почти прозрачной коже мои увечья расцветали жуткими цветами. Плечи были сплошь покрыты синими пятнами — следами его пальцев, которыми он вжимал меня в кровать. На ключице, прямо над сердцем, темнел след от укуса, подернутый тонкой корочкой запекшейся крови. Вдоль ребер тянулись багровые полосы — там, где он хватал меня слишком грубо. Многочисленные засосы, собственные царапины, синяки на запястьях и бедрах. Я выглядела как жертва крушения, которую выбросило на берег, но моим штормом был Демьян Разумовский.

Вдруг за дверью послышалась суета. Торопливые, спотыкающиеся шаги, резкий шепот. Я быстро накинула халат, едва прикрыв плечи, и замерла в центре комнаты.

Влетела Марта. Она едва не выронила тяжелый серебряный поднос, на котором подрагивали чашка с кофе и тарелки. Её лицо было бледным, чепец сбился набок.

— Ох, мисс Лика, ешьте, скорее — зашептала она, лихорадочно выставляя завтрак. Руки её ходили ходуном.

— Марта, что случилось? — спросила я оставим голосом. — Женщина помялась, но ответила

— Внизу такое... Елизавета Дмитриевна приехала! Без предупреждения, как гром среди ясного неба. Хозяин рычит на всех. Он не ждал свою мать сегодня

— Мать? — я переспросила шепотом, и в моей голове мгновенно сложился пазл.

Марта, заметив мой отрешенный взгляд, подошла ближе, чтобы поправить на мне халат, и в этот момент ткань соскользнула с моего плеча. Она увидела всё: и черноту синяков, и кровь на ключице. Горничная вздрогнула так, словно её ударило током. Её глаза расширились, она прижала ладонь к губам, подавляя вскрик. В этом доме она была лишь прислугой, её благополучие зависело от хозяина, и этот страх боролся в ней с первобытным ужасом женщины, увидевшей истязание другой женщины.

— Господи... — выдохнула она, отступая на шаг. — Господи, деточка...

— Уходи, Марта, — сухо бросила я. — Уходи сейчас же.

Как только дверь за ней закрылась, я поняла: сейчас или никогда.

Подошла к зеркалу. Глаза были сухими и слишком решительными — это могло меня выдать. Мне нужна была истерика. Настоящая. Я замахнулась и наотмашь ударила себя по щеке. Один раз, второй. Боль обожгла лицо, и из глаз, наконец, брызнули слезы — от боли и движений, которые тревожили свежие "раны".

Я схватила тяжелую статуэтку с комода и с криком, в котором смешались реальная боль и актерская игра, швырнула её в панорамное окно. Стекло отозвалось оглушительным звоном.

— Ненавижу! — закричала я так, чтобы голос улетел вниз, в холл, к его матери.

Я рванула на себе халат, обнажая изуродованные плечи и шею. Сбросила на пол фарфор, который принесла Марта, — осколки чашек разлетелись, смешиваясь с разлитым кофе. Я крушила всё, до чего могла дотянуться: срывала тяжелые портьеры, опрокидывала стулья, создавая в «чистой» комнате хаос, соразмерный тому, что Демьян устроил в моей душе.

Пока не услышала стремительные, тяжелые шаги по лестнице. Не одни. Двое.

Я опустилась на колени посреди этого разгрома, среди битого стекла и разорванных штор, обхватив себя руками так, чтобы укусы и синяки были видны любому, кто переступит порог. Я уткнулась лицом в колени, содрогаясь в рыданиях, и ждала, когда ко мне войдут, в надежде что это главные зрители.

Дверь содрогнулась от мощного удара об ограничитель. В спальню, чеканя шаг, вошла Елизавета Дмитриевна.

Она была воплощением стального харакра: в строгом графитовом костюме, с идеально уложенными волосами, которые едва тронулись сединой и холодным, пронзительным взглядом. Весь её облик кричал о власти, но в складке у губ угадывалась скрытая, глубоко запрятанная горечь. За ней тенью следовал Демьян.

Я сидела на полу. Увидев их, я не просто вздрогнула — я изобразила надлом. Я начала мелко, судорожно трястись, забиваясь спиной в угол и нарочито неумело пытаясь прикрыть дрожащими руками изуродованные плечи.

— Лика... что ты устроила? — его голос прозвучал низко, с хриплой нотой подлинного испуга.

Он замер в трех шагах, не решаясь подойти. В его глазах отразилась не злость, а ужас человека, который видит, что его «бережная» ночная забота не исцелила ту бездну, которую он сам же и вырыл.

Я подняла на него взгляд, полный такой безысходности, что он должен был выжечь ему сетчатку. Мои губы беззвучно шевелились, прежде чем я выдавила надтреснутый шепот:

— Прости... я всё уберу... Демьян, пожалуйста... я больше не буду... только не трогай...

Я не кричала. Я говорила это так, словно во мне выключили жизнь. Я отвернулась, выставив напоказ багровый след укуса на шее и синие пятна от его пальцев на плечах. Моя рука «бессильно» упала на ковер, обнажая царапины. Я играла не сумасшедшую, а сломленную вещь — ту, у которой внутри больше ничего не осталось, кроме рефлекторного страха перед хозяином. У меня получалась, потому что я правда боялась его.

Елизавета Дмитриевна медленно обвела взглядом комнату: от растерзанной постели до моих синяков, которые на утреннем свету выглядели как клеймо позора. Она посмотрела на сына так, словно видела его впервые и это зрелище вызывало у неё физическую тошноту. Ее ноздри гневно раздулись, а пальцы, сжимавшие дорогую сумку, побелели.

Она не стала читать мораль. Она не стала кричать.

— Твою мать, Демьян... — глухо и ядовито выплюнула она, и в этом коротком ругательстве было больше презрения, чем в любой пощечине.

Она резко развернулась и вышла из комнаты, не удостоив сына даже вторым взглядом. Мужчина, чье лицо превратилось в неподвижную маску боли и вины, еще секунду смотрел на меня, словно хотел что-то исправить, но, наткнувшись на мою «дрожь», поспешно вышел следом.

Дверь закрылась. Я осталась в тишине. Спектакль окончен. Я надеялась, что теперь за этой дверью начнется настоящая война, и мать Демьяна станет моим самым мощным рычагом.

* * *

Демьян

Я стоял у окна гостиной, чувствуя, как внутри всё каменеет. За дверью суетились слуги — я слышал испуганный голос Марты и топот ног.

— Марта! — я не узнал свой голос, он был надтреснутым и хриплым. — Перевези её в восточное крыло. Живо. И вызови доктора. Пусть осмотрит. Каждую ссадину, каждый... — я осекся, не в силах произнести это вслух. — И накормите её.

Мать стояла за моей спиной. Я кожей чувствовал взгляд — тяжелый, лишающий сил. Когда дверь за слугами закрылась, она заговорила. Не было высоких речей о «чести фамилии». Был только дрожащий от подлинного ужаса и боли голос женщины.

— Демьян, повернись ко мне, — тихо сказала она.

Я подчинился. Она смотрела на меня так, будто видела перед собой незнакомца. Её глаза были