Подонки «Найди и возьми» - Кейт Блейз

Он не дал ей договорить.

Его рот врезался в её — жёстко, собственнически, без намёка на нежность. Губы обожгло — вкус кофе, виски и чего-то терпкого, его собственного. Язык вторгся глубоко, грубо, и Лив на секунду забыла, как дышать. Воздух кончился, лёгкие горели, но она не могла отстраниться — он держал крепко, не позволяя даже вдохнуть. Это был не поцелуй. Это было клеймение. Он целовал её так, будто стирал с её губ чужое присутствие, будто вбивал в неё своё имя.

Она попыталась ударить его — кулак взлетел в воздух, но он перехватил запястье на полпути. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости — жёстко, но не больно. Просто не вырваться. Лив зашипела, дёрнулась, пытаясь высвободить руку. Он даже не напрягся. Вторая попытка — тем же результатом. Теперь обе руки были прижаты к стене над головой, а он нависал сверху, вжимая её в бетон всем телом.

— Хантер... — выдохнула она в его рот.

— Заткнись.

Его свободная рука скользнула вниз. По животу, по бедру. Пальцы были горячими — обжигающе горячими на её коже. Он потянул край юбки, задирая её выше, и Лив дёрнулась, пытаясь сжать ноги. Бесполезно. Его бедро уже было между ними — жёсткое, сильное, раздвигающее, не дающее сомкнуться. Она чувствовала тепло его тела даже сквозь джинсы.

— Тсс, — выдохнул он ей в губы. — Не дёргайся. Хочу кое-что проверить.

Его пальцы нащупали трусы, скользнули под резинку — уверенно, будто проделывали это с ней тысячу раз. Лив замерла, боясь дышать.

Он коснулся её там. Провёл пальцем по складкам — медленно, изучающе. Кожа горела под его прикосновением, внутри всё сжалось в тугой узел.

И вдруг он усмехнулся, глядя ей прямо в глаза — довольно, хищно.

— Мокрая, — сказал он хрипло. — Когда ты с ним разговаривала. Я видел, как ты на меня смотрела. И ты уже тогда была мокрая, да?

— Нет...

— Врёшь.

Он надавил пальцем, проникая внутрь. Лив выгнулась, закусив губу, чтобы не застонать. Голова ударилась о стену, но она не почувствовала боли. Только его палец внутри, только жар, разливающийся по животу, только пульсация там, где она запрещала себе хотеть его.

— Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, когда будешь кончать.

— Я не...

Он добавил второй палец. Ритмично, глубоко, безжалостно. Большим пальцем надавил на клитор, размазывая её соки, и Лив поняла, что пропала.

Внизу живота закручивалась тугая пружина. С каждым толчком она сжималась всё сильнее, дыхание сбилось на всхлипы, в ушах зашумела кровь.

Она ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела своё тело, которое откликалось, сжималось вокруг его пальцев, толкалось навстречу. Но остановиться не могла.

— Вот так, — прошептал он, не останавливаясь. — Чувствуешь? Запомни: только я могу с тобой так.

— Заткнись...

— Никогда. Больше никто к тебе не прикоснётся. Только я. Ты поняла?

Она не ответила. Не могла. Потому что пружина лопнула.

Оргазм накрыл её волной — горячей, острой, вышибающей воздух из лёгких. Лив выгнулась, закусила губу до крови, чтобы не закричать, но сдавленный стон всё равно вырвался наружу. Тело сжалось вокруг его пальцев, пульсируя в такт бешеному сердцу. Несколько секунд она просто не видела ничего — только белый шум перед глазами.

Она ещё не успела прийти в себя, а он уже снова впился в её рот поцелуем — но этот был совершенно другим. Не требовательным, не жёстким. Глубоким, тягучим, обещающим то, что будет дальше.

Когда он оторвался, Лив обмякла на стене, тяжело дыша. Ноги подкашивались, внизу живота всё ещё пульсировало. Хантер медленно убрал руку, вынимая пальцы — так же медленно, как вводил, будто дразня. Потом поднёс пальцы к лицу, посмотрел на влагу, блестящую в полумраке. И облизал их — медленно, смакуя, не сводя с неё глаз.

— Хорошая девочка, — сказал он довольно, обводя языком подушечки.

— Ты... мать твою... чертов сталкер! — выдохнула она, пытаясь отдышаться. — Ты одержимый...

Он посмотрел на неё и хищно улыбнулся.

— И тебе это чертовски нравится, Лив. Просто ты ещё боишься признаться, что эта твоя киска хочет большего. Хочет меня.

Лив смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Внутри всё перемешалось — ненависть, злость, унижение. И что-то ещё. Что-то, чему она отказывалась давать имя.

Потому что это «что-то» было очень похоже на удовлетворение.

Она провела рукой по лицу — пальцы дрожали. На губах остался его вкус. Между ног пульсировало, напоминая о том, что только что произошло.

Она кончила. Он заставил её кончить. И где-то глубоко, под слоем стыда и ярости, она не чувствовала себя грязной. Она чувствовала себя живой.

— Что ты со мной делаешь? — выдохнула она. Голос сорвался, прозвучал почти жалобно.

Хантер посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах плясали тёмные огоньки.

— То же, что ты со мной, — ответил он. — Только честнее.

Он отступил на шаг, поправил джинсы. Застегнул ширинку, провёл рукой по волосам. Посмотрел на неё ещё раз — разгорячённую, растрёпанную, с разбитой губой и бешеным пульсом.

Развернулся и вышел из-под лестницы, даже не оглянувшись. Только шаги застучали по коридору — и стихли.

Лив стояла, прижавшись спиной к стене, и пыталась отдышаться. Губы горели. Между ног пульсировало. Сердце колотилось где-то в горле.

В темноте под лестницей пахло пылью, старыми тряпками — и им.

Глава 16. Дом, которого нет

Хантер толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул внутрь.

Шаги гулко отдавались в пустоте холла — чужие, будто здесь вообще не должно быть звуков. Пахло полиролью для мебели и свежими цветами — белыми орхидеями, которые мать меняла каждые три дня, но которые никто никогда не нюхал.

Тишина встретила его, как всегда — вязкая, давящая, абсолютная. В особняке Рейнов не бывало шумно. Прислуга передвигалась бесшумно, отец говорил редко и тихо, мать... мать просто не издавала звуков, которые можно было бы счесть живыми.

Он прошёл через холл. Высокие потолки, белый мрамор, хрустальная люстра, стоившая как хорошая машина. Ни одной личной вещи, ни одной фотографии на стенах. Идеальный, стерильный интерьер, в котором можно задохнуться.

Дизайнер, которого наняла мать, говорил что-то о «европейском минимализме» и «сдержанной элегантности». Хантер называл это иначе — морг. Здесь пахло деньгами, но не жизнью. Дом не жил — он существовал. Как музейный экспонат, в котором нельзя ничего трогать.

Он