Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юрьевна Юраш

Я подошла к зеркалу над умывальником и подняла руки к голове.

Остатки причёски пытались удержаться на шпильках. И тогда я стала их срывать.

Металлические шпильки впивались в пальцы, царапали кожу. Я выдёргивала их одну за другой, не обращая внимания на то, как цепляются волосы, как тянет кожу головы.

Раз.

Два.

Три.

Оставшиеся пряди рассыпались по плечам, упали на спину, лёгкие и хаотичные.

Я посмотрела в стекло. На меня смотрела незнакомка. Румянец на щеках казался чуждым. Подведённые ресницы делали взгляд искусственно глубоким. Губы, тронутые бледно-розовой помадой, выглядели как нарисованные.

Не я.

Никогда не я.

Взгляд скользнул ниже, на фарфоровый поднос у раковины. Там стоял он. Флакон из резного стекла, закрытый серебряной пробкой. Внутри плескалась бледно-зелёная жидкость.

Я открыла его и понюхала.

Ландыш.

Служанки мыли меня им, не спросив. Я помнила этот запах. Помнила правила, шёпотом выговариваемые в коридорах родительского дома годами: «Не трогай. Это для Аннабель. Это дорого. Тебе незачем им пользоваться. Твоим волосам уже ничего не поможет! Они у тебя от природы такие, как солома!».

Когда я возмущалась, мать переводила на меня взгляд и произносила сакральную фразу, которая стала девизом нашей семьи: “Не надо завидовать сестре. Сестра — это наше будущее. И твое тоже, Анна. Если твоя сестра сделает блестящую партию, то положение нашей семьи укрепится. И ты тоже сможешь рассчитывать на неплохую партию. Всем захочется породниться с нами!”.

Эта фраза звучала как мантра.

Но я знала, что это означает.

Оставь.

Это не для тебя.

Никогда не тебе.

Никогда для для тебя.

Что-то внутри меня лопнуло. Тихо. Беззвучно. Но с такой силой, что дыхание перехватило.

Я прихватила флакон и поставила его на туалетный столик. Там же на столике лежала стопка глянцевых журналов. Имперский Вестник Элегантности. Журнал Высшего Двора.

Вероятно, служанки оставили их как образец, чтобы не ошибиться с укладкой. Я схватила верхний. Листала быстро, пальцы дрожали.

Страница четырнадцать: «Зимний двор: тренды сезона». Страница восемнадцать: «Небесно-голубой шелк — главный цвет аристократии».

Страница двадцать два: эскиз прически. «Возвышенная простота, открывающая шею».

Меня не спрашивали. Меня одели. Накрасили. Превратили в живую манекенщицу, выставленную на витрину по сезону. А он… Он увидел в этом попытку подражания. Увидел во мне актрису, которая осмелилась примерить чужую роль.

Да как он смеет?

Глава 36

Мысль была не словами. Она была жаром в груди. И от этого жара мне стало тяжелее дышать.

Я не собиралась объясняться. Я не хотела его понимания. Я хотела сжечь эту декорацию дотла.

Пальцы нашли шнуровку на корсете голубого платья.

Я рванула. Ткань не поддалась.

Я рванула сильнее. Тесьма впилась в сустав пальца, оставив болезненно-жгучую царапину.

Хрустнули нити. Корсет распустился, ослабил хватку на рёбрах.

Я сбросила платье с плеч. Тяжёлый шёлк упал на пол, скользя, как сброшенная кожа.

Из шкафа я вытащила ночную рубашку. Простую. Льняную. Светлую, без вышивки, без кружев. От нее пахло крахмалом и солнцем.

Я надела её. Ткань царапала ключицы, но впервые за пять лет я вдохнула полной грудью.

Впервые я была собой.

Я не думала. Двигалась. Босиком. По холодному камню. Под мышкой зажала журналы, в другой руке скомкала брошенный шёлк и флакон.

Коридор летел навстречу. Адреналин бил в виски, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Я почти не чувствовала ног.

Не было ни пространства, ни времени. Только импульс.

Дверь, мимо которой я проходила, открылась.

Себастьян.

Его безупречная маска дала трещину. Глаза расширились, скользнули по моим босым ступням, по простой рубахе, по растрёпанным волосам, по лихорадочному блеску в глазах.

— Мадам… прошу вас… в таком виде нельзя… разгуливать по дому! Тем более по дому Дратуар!

Я не остановилась. Не замедлила шаг. Прошла сквозь него, как сквозняк сквозь занавеску.

Его рука дёрнулась, но не коснулась меня.

Я толкнула тяжёлую дубовую створку, ведущую в столовую. Петли скрипнули. Я вошла внутрь.

Столовая встретила полумраком. Длинный стол из тёмного дерева отражал дрожащее пламя свечей. В дальнем конце, один, сидел Адиан. Он смотрел в окно и хмурил брови. Плечи напряжены. Профиль выточен из льда и усталости.

Услышав шаги, он обернулся.

И замер.

Не шелохнулся. Не моргнул. Дыхание споткнулось.

Он смотрел не на «подделку». Не на «серую мышь». Не на копию, которую только что разорвал руками.

“На! Полюбуйся! Вот она я! Настоящая!”, — пронеслось в голове вспышкой ярости.

Вот тебе настоящая Анна!

Без пудры. Без укладки. Без маски. Бледная. Злая. Дрожащая.

В дешёвой рубахе, с босыми ногами на камне.

Я подошла к столу. Не шла. Летела. Швырнула журнал на полированную поверхность. Он ударился, разлетелся, страницы веером раскрылись на эскизах. Бокал слетел на пол. Тонкое стекло разбилось.

— Вот! — голос сорвался, хриплый, неровный. — Вот ваша «копия Аннабель»! Самая модная прическа сезона! Высший писк моды двора! У каждой второй такая!

Я листала страницы дрожащими руками, бумага шуршала, как сухие листья.

— Думаете, я так хотела выглядеть?! Я не выбирала это! — выдохнула я, и слова вырвались, как осколки. — Мне принесли! Намазали! Уложили!

Меня несло. Но я уже не могла остановиться. Я швырнула в него голубое платье, комом.

— Я ненавижу голубой! Он делает меня бледной, как покойница! Я всегда его ненавидела! Но это то, что мне принесли сегодня утром! — кричала я, сгорая от ярости.

Впервые за всю жизнь в этом теле я сказала это вслух. Впервые позволила себе вкус, желание, право на «нет». Воздух в комнате стал густым, тяжёлым.

Я подняла флакон. Стекло холодило ладонь, холодило кровь. Рука дрожала так, что отблески свечей плясали по граням.

— А это… — прошептала я. Голос стал тише. Опаснее. — Это ваш любимый запах Аннабель. Средство для волос. Три сотни золотых за унцию. Из восточных провинций. Мне запрещали даже смотреть на полку, где он стоял. Запрещали дышать тем же воздухом, что и она.

Я бросила его так, что он ударился об пол и разлетелся осколками возле его черных, дорогих, начищенных сапог.

Звук был коротким, резким, финальным. Стекло лопнуло, рассыпалось по тёмному паркету острым веером. Жидкость хлынула.

И тогда пополз запах.

Не облаком. Волной. Тяжёлой, вязкой, почти удушливой. Ландыш. Сладкий, густой, въедливый. Он стелился по полу, поднимался, заполнял пространство, давил на лёгкие, обволакивал горло. Пахло памятью. Пахло ожиданием. Пахло Аннабель.

Адиан не встал.

Не крикнул.

Не дёрнулся.

Его взгляд медленно опустился на лужицу, на осколки, ловящие свет, на смятое платье на