Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юрьевна Юраш

Потом поднялся ко мне. В его тёмных глазах я видела лишь вспышку раздражения, внезапного, глухого сбоя внутри.

Челюсть сжалась. Пальцы, лежавшие на столе, впились в дерево. Он открыл рот. Закрыл.

Тишина растянулась, натянутая, как тетива.

Я не ждала.

Не хотела его слов.

Не хотела его прозрения, его жалости, его ярости.

Я развернулась. Рубашка зашуршала по ногам. Я пошла к двери. Быстро. На адреналине, который ещё держал спину прямой, а подбородок поднятым.

Тяжёлая створка закрылась за моей спиной с глухим щелчком.

И сразу, как только звук отрезал меня от столовой, броня рухнула.

Колени подкосились.

Я схватилась за холодную каменную стену, чтобы не упасть.

Пальцы, только что сжимавшие стекло, теперь дрожали мелко, непрерывно, неконтролируемо.

Адреналин вытек, оставив после себя ледяную, пустую дрожь. Воздух в коридоре казался слишком густым. Стены давили.

Что я наделала?

Мысль ударила в затылок.

Я стояла босиком в каменном лабиринте чужого дома.

Я швырнула его мир на пол.

И у меня не было ни плаща, ни туфель, ни места, куда можно было бы отступить.

Только запах ландыша всё ещё преследовал меня.

Глава 37

Дракон

Дверь захлопнулась.

Хлопок тяжелой двери прозвучал сухо, финально, отрезая её от меня.

И в комнату вернулась тишина. Не та звенящая, натянутая, что висела между нами до этого, а густая, ватная, пропитанная пылью веков и удушающим запахом ландыша.

Я не пошевелился.

Остался сидеть.

Спинка кресла жестко врезалась в лопатки, но я не чувствовал дискомфорта.

Взгляд уперся в полированную столешницу. Я перевел его на россыпь стеклянных осколков. В темную, вязкую лужицу, медленно расползающуюся по стыкам паркета.

Слышалось только её дыхание, удаляющееся по коридору.

Быстрое.

Рваное.

Босые ступни шлепали по холодному камню, не замедляя шаг.

Я закрыл глаза. Воздух в столовой стал тяжелым. Ландыш.

Сладкий, плотный, почти осязаемый.

Он обволакивал нёбо, оседал на языке, лез в легкие, вытесняя кислород. Раньше этот запах был синонимом света, спокойствия, обещания.

Теперь он его запах казался отвратительным. Может, дело в концентрации?

Я встал. Осколки бокала и флакона хрустели под сапогом. Рывком я распахнул окно, видя, как тонкие занавески вылетают на улицу.

Пусть улетучивается запах.

Свежий воздух ударил в лицо, а я вдохнул его полной грудью и вернулся на место.

Меня бесило, что она кричала в моем доме.

Что осмелилась ворваться сюда в ночной сорочке, с глазами, горящими диким, неаристократичным огнем.

Она выглядела не сломанной. И это раздражало сильнее всего. И от этого мой привычный, удобный презрительный холод треснул.

Я не мог вернуть его на место. Просто не мог. Внутреннее равновесие, выстраиваемое годами, сдвинулось на миллиметр. И этого хватило, чтобы всё поплыло.

Не то чтобы я был неправ.

Никогда.

Просто теперь всё стало сложнее.

Я открыл глаза.

На столе лежал журнал. Глянцевый, тяжелый, с обложкой, на которой улыбалась модель в небесно-голубом шелке. Я потянулся к нему. Движение вышло резким, раздраженным, словно я хотел смахнуть пыль.

Пальцы сомкнулись на краях. Я листал, не вчитываясь, просто водя взглядом по эскизам. Высокий пучок, золотистые пряди, скованные длинной шпилькой. Открытая шея. Оттенки сезона. Инструкция по плетению для служанок.

Она не лгала.

“Мне запрещено было даже близко подходить к нему! Это для Аннабель!” - слышался ее крик. Он все еще звенел в ушах.

От этого знания по желудку поползла тошнота. Не к ней. К ним. К ее родителям.

В висках пульсировало. Знакомый, старый укол.

Я вспомнил день, когда он привел мачеху. Как он вошел, ведя за руку ту женщину. Как сказал, глядя в потолок: «Теперь это твоя мать».

Как в доме, где ещё пахло мамиными духами, появилась другая.

Чужая. С нервной улыбкой и глазами, полными страха и надежды.

Я ненавидел ту фальшь. Ненавидел навязанную замену.

А потом я вспомнил, как она однажды надела платье как у моей матушки, сделала прическу, как у нее. И в этом виде мадам Замена явилась на ужин.

Я опрокинул на нее бокал. Как бы случайно толкнул его локтем. Пока слуги бегали с салфетками, пытаясь спасти платье, я решил для себя. Никто не смеет копировать мою мать. Она была единственной и неповторимой.

И сегодня я увидел то же самое.

Но, может, тогда я тоже неправильно все понял? Может, это была просто мода? И мадам Замена хотела ей следовать? После моих слов, что я не назову ее матерью из-за того, что мне стыдно даже стоять рядом с ней.

Мысль была скользкой, опасной. Я отогнал её.

Почему меня вообще это волнует?

Я должен был думать о ней. О своей истинной. Об Аннабель, которая сейчас, возможно, мерзнет в чужом подвале или плачет, запертая в комнате.

Должен был строить планы, вызывать сыщиков, трясти магистрат, раздавать взятки за молчание направо и налево.

Вместо этого в голове навязчиво, как назойливый мотив, звучало:

«Я ненавижу голубой».

Я помнил дрожь её пальцев, когда она сжимала флакон. Помнил бледные, до синевы костяшки. Помню босые ступни на паркете.

Это не имело права застревать в памяти. Это не имело права быть важным.

Глава 38

Дракон

Я ждал рыка. Ждал, что зверь внутри взметнется, потребует крови, укажет на ошибку, заставит действовать.

Но дракон молчал. Он свернулся в темноте за грудной клеткой, тяжелый и неподвижный. Не требовал. Не рвался. Просто… слушал. Это спокойствие бесило меня сильнее любого безумия.

Я сжал перстень. Обсидиан врезался в кожу, оставляя вдавленный след. Раз. Два. Три. Не помогло. Я встал, подошел к буфету, налил в хрусталь янтарного коньяка.

Сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

Пальцы сжались.

Хрусталь лопнул, расслоился, кровь смешалась с алкоголем, потекла по запястью. Я не вытер.

Пусть течет. Пусть болит. Боль возвращает ясность.

Я попытался собрать мысли, вызвать в памяти отчет Валькарта, порты, тоннели, ориентировки.

Но перед глазами вставала только комната. И она. Не образ. Не замена. А злая, растрёпанная, настоящая девушка. Сестра той, которую я люблю.

Тихий стук в дверь заставил меня поднять глаза к двери.

«Может, она решила прийти и извиниться, как полагается, за внезапную вспышку? За свое поведение?» — пронеслось у меня в голове.

Стук повторился.

Я молчал. Конечно же, я приму извинения.

— Войдите, — произнес я, уставившись на дверь.

В столовую вошел Себастьян. Дворецкий двигался по краю комнаты, стараясь не наступать на осколки. Его взгляд скользнул по столу, по разбитому стеклу, по моей