Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

Я сделала шаг назад. В ушах нарастал гул. Я словно бы вязла… Вязла в болоте, вязла в странном ощущении, когда тело уже тебе не принадлежит. У меня никогда такого не было. Раньше я всегда ощущала свое тело и всю боль, что через него пропускал Муса- физическую и моральную…

Сейчас все было иначе. Внутри все кричало. Беги, пока не поздно, беги, пока он не сделал то, о чем вы оба будете жалеть. Беги, пока ты еще можешь…

Второй шаг. Пятка уперлась в косяк, и я поняла, что нахожусь в дверном проеме, на границе между коридором и его спальней. Между безопасностью и пропастью.

— Я… — голос сорвался, и я выдавила из себя что-то невнятное, какое-то беспомощное, нервное: — Мне, наверное, надо… надо перебраться в другую комнату. Да. Совсем стемнело, я не заметила, а ты здесь… Я не хотела мешать… Это ведь твоя спальня… Я…

Я тараторила, не в силах остановиться. Слова лились сами, бессмысленные, пустые, призванные заполнить тишину, которая давила на уши, на грудь, на каждую клеточку тела. И вс это время я пятилась. Спиной, нащупывая дверной проем, коридор, свободу.

Ощущение, что я увидела нечто, что не должна была увидеть, только нарастало…

— Я сейчас, я только вещи заберу… там, ванная… и…

— Стой.

Всего одно слово. Низкое, хриплое, оно разрезало воздух, и я замерла.

Лицом к двери. Спиной к нему.

Я слышала, как он дышит. Слышала, как половица скрипнула под его весом, когда он сделал первый шаг. Потом второй. Третий…

Я не оборачивалась. Не могла. Тело превратилось в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый волосок на затылке, кажется, встал дыбом, чувствуя его приближение. Воздух стал плотным, тяжелым, наполненным жаром, который исходил от него за метр до меня.

Он остановился у меня за спиной.

Я не видела, но чувствовала каждую точку его тела. Грудная клетка, которая вздымалась слишком часто. Руки, сжатые в кулаки. Губы, которые сейчас были на уровне моей макушки.

Тишина. Такая, что звон в ушах стал невыносимым. Только его тяжелое дыхание…

А потом его рука метнулась к моему затылку.

Пальцы нащупали край платка, в который я закрутила волосы после прогулки. Одно движение — и ткань скользнула вниз, освобождая тяжелые пряди. Я вздрогнула всем телом, когда волосы рассыпались по плечам, по спине, и холодный воздух коснулся шеи, которую он оставил открытой.

Он стоял в миллиметре. Чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань своего платья. Чувствовала его дыхание — сначала на макушке, потом ниже, на затылке, на шее. Он дышал моими волосами. Медленно, глубоко, так же, как минуту назад дышал подушкой, в которую я утыкалась лицом каждую ночь.

Он не касался меня. Нигде. Ни пальцем. Но он водил по мне — своим дыханием, своим теплом, своей близостью. Каждый выдох оставлял на моей коже невидимый, обжигающий след. И я чувствовала, как он напряжен. Как каждая мышца его тела натянута до предела, как он сдерживает себя, сжимает челюсть, сжимает кулаки, чтобы не сделать того, что хочет...

Я стояла, не дыша, не шевелясь… Внутри все горело. Не тем огнем, что в сарае. Другим. Сладким, тягучим, текущим по венам расплавленным воском. Грудь вздымалась слишком часто, губы пересохли, и я чувствовала, как под платьем набухает, наливается жаром каждая клеточка. Колени дрожали. Пальцы вцепились в ткань юбки…

— Мог бы сказать, — голос его прозвучал низко, с хрипотцой, прямо у моего уха, и по позвоночнику пробежала судорога. — Что мне плохо стало. Что голова закружилась…

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова.

— Но она у меня, — он выдохнул, и я почувствовала, как воздух коснулся мочки уха, — она у меня эти дни кружится только от тебя.

Сердце пропустило удар.

— Думаю о тебе, Элиза, — продолжил он. От его голоса ноги стали ватными. — Все время думаю. Каждую минуту. Каждую секунду. Когда сплю. Когда ем. Когда говорю с дочерью. Когда смотрю в окно и вижу, как ты идешь по саду.

Его пальцы коснулись моих волос. Едва-едва, кончиками, как тогда, когда он трогал родимое пятно на моей спине. Но этого было достаточно, чтобы по телу прошла волна дрожи — от макушки до пяток.

— Думал, — он перебирал пряди, невесомо, неосязаемо, и от каждого движения у меня перехватывало дыхание, — думал, платок меня остановит. Что если не буду видеть их, если ты будешь ходить с покрытой головой, как велит обычай, как я сам велел… то смогу… Смогу забыть, как они выглядят…

Он замолчал. Его пальцы скользнули ниже, по волосам, замерли на кончиках, там, где они касались моей талии.

— А я… — голос его сорвался… Слабость. Мужская, запретная, опасная слабость. — Я вспоминаю снова и снова. Твои волосы. Твои глаза. Твои руки, когда ты играешь. Одного твоего взгляда достаточно, чтобы я ночь не спал…

Я закрыла глаза…

— Что делать с этим, Элиза? — Три недели молчания. Три недели отстраненности. Три недели, когда он сидел в кабинете и слушал, как я играю, но не подходил. Три недели, когда он смотрел на меня за обедом и отводил взгляд, боясь, что кто-то увидит то, что горит в его глазах.

— Скажи, — он склонился ниже, и я почувствовала его губы в миллиметре от своего плеча. Не касаясь. Почти. — Как мне не сходить с ума?

Я не могла дышать. Грудь разрывало от эмоций. Тело горело в жару, который, казалось, исходил от него и от меня одновременно, и я не знала, где чей. Внизу живота нарастало сладкое, томное напряжение, пульсировало в такт сердцу, и я сжимала бедра, чтобы не упасть, чтобы не развернуться, чтобы не сделать то, о чем потом буду жалеть.

— Ты боишься меня? — Нет, это не был страх быть отвергнутым… Нет, он не из тех, кто боится отказа. Что-то другое. Боязнь сделать больно. Боязнь быть тем, кого нужно бояться...

— Не бойся, — прошептал он, и пальцы его скользнули по моим волосам, собирая их в горсть, поднимая, чтобы снова уронить. — Я не трону. Я ни на секунду не забыл о том, чертовом статусе, в котором мы.

Он замолчал. Дышал. Стоял в миллиметре, касаясь меня только дыханием, только голосом, только своим невыносимым, пьянящим присутствием.

Я слышала, как он борется с собой. Каждый вздох давался ему с трудом. Каждая секунда, которую он проводил здесь, рядом со мной, не прикасаясь, стоила ему нечеловеческих усилий.

— Сейчас я выйду, Элиза, — голос его был низким, рваным, как у человека, который заставляет себя сделать последний, невозможный