Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

Все внимание было на нас. На мгновение все даже забыли, что тут есть жених и невеста, виновники торжества…

Каждый шаг давался с трудом. Я чувствовала на себе десятки взглядов — женские, острые, как иглы; мужские, тяжелые, оценивающие. Но громче всех был взгляд Мусы. Он жег спину, как огонь в том сарае.

— Не бойся, — шепнул он, — Я поведу.

Музыка грянула. Не та, под которую танцевали до этого — быстрая, задорная, с переливами гармошки. Другая. Плавная, тягучая, горская. Мужская. В ней было что-то древнее, что-то такое, от чего волосы на затылке вставали дыбом, а внутри разгорался странный, незнакомый огонь.

Он встал напротив, и я вдруг поняла, что это будет не парный танец в привычном смысле. Он будет танцевать вокруг меня. Около меня… Для меня?

Я умела танцевать. Мама в детстве, пока была жива, водила меня в хореографическую студию, и основы народных танцев я знала. С Мусой бы иногда ходили на свадьбы я там я тоже танцевала, но то, что делал Шахбан... Это было нечто иное.

Он вскинул руки — плавно, величественно, как горный орел, расправляющий крылья. Каждое движение было наполнено силой, но в этой силе чувствовалась невероятная, пугающая нежность. Его пальцы — длинные, сильные — рисовали в воздухе узоры, и я не могла оторвать от них взгляд.

Он кружил вокруг меня. То приближался — так близко, что я чувствовала жар его тела через ткань платья, — то отдалялся, давая мне пространство, и я чувствовала себя центром вселенной, вокруг которой вращается солнце.

Я двигалась. Робко сначала, потом смелее. Руки — мягко, как учила мама. Взгляд — только на него. Он кивал едва заметно, одобряя, подбадривая, и в груди разливалось тепло, не имеющее ничего общего с тем огнем, который я знала. Это было другое. Сладкое. Тягучее. Оно растекалось по венам, как горячий мед.

Женщины вокруг затихли. Я не слышала больше их пеерсудов, не чувствовала их взглядов. Только музыку, только свое дыхание и его — низкое, глубокое, как рык.

В какой-то момент он остановился прямо передо мной. Так близко, что наши тела почти касались. Я запрокинула голову, чтобы видеть его лицо, и увидела глаза…

Господи, его глаза.

Только тьма. Только голод. Только то, что заставило мои внутренности сжаться в тугой, болезненный узел.

Он заслонил собой весь свет. Весь зал исчез. Люди исчезли. Остались только мы.

Музыка стихла. Не оборвалась — именно стихла, растворилась в воздухе, оставляя после себя звенящую, огромную тишину.

Он смотрел на меня сверху вниз. Я видела, как расширены его зрачки, как тяжело вздымается грудь под тонкой тканью рубашки, как напряжены желваки на скулах.

— Поедем домой, Элиза, — сказал он негромко. Голос сел, стал ниже, хриплее. — Мы тут все уже всем показали.

Я не могла говорить. Только кивнула.

— А Рази? — спросила, когда мы выезжали с парковки.

— Останется ночевать у тетки. С племянницами хочет поиграть.

Сердце неистово запрыгало в груди. Мы будем в доме… Вдвоем?!

В машине я молчала. Он — тоже.

Тишина в салоне была плотной, почти осязаемой. Я слышала, как шуршат шины по асфальту, как дышит он — глубоко, неровно, срываясь на выдохах.

Я сидела, вцепившись в край сиденья, и смотрела на его профиль. Освещенный приборами, он казался высеченным из камня — острые скулы, жесткая линия подбородка, прямой нос. Но губы... губы были чуть приоткрыты, и я видела, как он дышит.

Он ни разу не посмотрел в мою сторону. Но я чувствовала, как он сдерживается. Как пальцы сжимают руль чуть сильнее, чем нужно — костяшки побелели. Как дышит глубже, чаще, словно ему не хватает воздуха.

— Почему ты появился? Преградил путь… — спросила я наконец. Голос прозвучал хрипло, чуждо, словно принадлежал не мне. — Что хотел Муса? Все же понятно уже…

Шахбан ответил не сразу. Я видела, как напряглась его челюсть, как желвак заходил под скулой.

— Муса хотел показать, что все еще связан с тобой, — сказал он глухо. — Камран знает, что ты разведена, и по традиции хотел... обозначить свои намерения.

Свернул на проселочную дорогу, ведущую к селу. Фары выхватили из темноты старые чинары, их ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы.

— Это нормально, — продолжил он, и в голосе его прозвучала горечь. — Свободная красивая женщина. В нашем мире женская красота — благо, которым хочется обладать.

— А ты? — спросила я, осмелев. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя продолжать. — Ты вступился как опекун?

Он промолчал.

Всю оставшуюся дорогу — молчание. Тяжелое, густое, как мед. Я слышала каждый его вдох и выдох. Чувствовала его напряжение кожей, даже не касаясь. Запах — тот самый, от которого кружилась голова — заполнил салон, смешиваясь с ароматом нагретой кожи и чего-то древесного, терпкого.

Мы заехали во двор. Он заглушил двигатель. Тишина стала абсолютной — только цикады за окном и наше дыхание.

Мы так же молча вышли из машины. Так же молча зашли в дом.

Внутри было темно и тихо. Только половицы поскрипывали под нашими шагами, и этот скрип казался оглушительным в ночной тишине.

В гостиной у лестницы я остановилась, потому что он вдруг резко окликнул меня.

— Нет, Элиза, — голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. В полумраке его глаза блестели, как угли. — Я остановил их не как опекун.

Он сделал шаг ко мне.

Один шаг. И воздух между нами стал горячим, тяжелым, как перед грозой.

— Я остановил их как мужчина, который показал всем, что это я буду с тобой танцевать…

Я нервно сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к небу. Каждое его слово падало в тишину и оставалось висеть между нами, как разряды электричества.

Он наступал. Медленно, неумолимо, как горная лавина. Я пятилась, пока не уперлась спиной в холодную стену.

Дыхание перехватило. Я чувствовала стену за спиной — прохладную, шершавую — и его тепло спереди. Контраст был почти болезненным.

— Что это означает? — спросила я, хотя уже знала ответ. Голос дрожал, срывался на шепот.

Он остановился в миллиметре. Так близко, что я видела каждую ресницу, каждый маленький шрам на его лице, каждую трещинку на губах. От него пахло дымом, горьким чаем и еще чем-то — тем самым, от чего внутри все переворачивалось.

— Ты сама знаешь, — ответил он сипло. И развернул меня спиной к себе, вжимая в твердость... Спереди и сзади… И если твердость стены давала опору, то твердость, которую он вжимал