Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

— Можно? — спросил он, глядя мне в глаза.

Я не могла говорить. Только кивнула.

Он расстегнул первую пуговицу.

Потом вторую.

Третью.

Каждый щелчок пуговицы был оглушительным в тишине.

Когда он расстегнул последнюю, его пальцы замерли у края ткани.

— Ты дрожишь, — сказал он, — холодно?

— Не холодно, — прошептала я.

Он улыбнулся — чуть заметно, уголками губ — и осторожно развел края платья в стороны.

У меня перехватило дыхание.

Он смотрел.

На мои ключицы, на шею, на плечи. На тонкую полоску кожи между чашечками бюстгальтера.

— Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая, Элиза. Ты знаешь?

Я покачала головой. Слова застряли в горле.

— Я знаю, — сказал он. — И я тебе покажу.

Его пальцы скользнули по моим плечам, сдвигая ткань платья вниз. Медленно. С благоговением.

Я сидела перед ним в тонком белье — и впервые в жизни не чувствовала стыда. Только трепет. Только жар, разливающийся по всему телу.

— Ляг, — попросил он. — На спину. Я только посмотрю.

Я послушалась. Легла на мягкий ковер, глядя в потолок, на котором плясали лунные блики.

Он навис надо мной — на руках, не касаясь — и смотрел.

Смотрел на мое лицо, на шею, на ключицы, на грудь, на живот, на бедра, которые я невольно сжала.

— Какая же ты...

Он опустился ниже. На локти. Так, чтобы его лицо оказалось в сантиметре от моего живота.

И поцеловал.

Прямо через ткань платья, которая как раз собралась там гармошкой. Губами — горячими, сухими — провел по коже, от пупка вверх, к ребрам, к груди…

Я выгнулась, не в силах сдержать стон.

— Тише, — шепнул он… — Тише, девочка моя. Все, что я делаю — только для тебя… Не бойся… Огонь может приносить удовольствие…

Его пальцы скользнули по моему бедру, подол платья задрался выше, и я почувствовала его ладонь на голой коже — горячую, тяжелую.

— Я хочу, — прошептал он, и его губы замерли у моего уха, — чтобы ты поняла, каково это — когда мужчина хочет тебя по-настоящему. Не берет силой. Не требует. Не угрожает. Не пользует… А алкает.

Его пальцы водили по моему бедру кругами, медленно, чувственно. Кожа горела под ними, каждый нерв был обнажен, каждый волосок на теле вставал дыбом.

— Когда он готов умереть от одного твоего взгляда, — продолжил он, — когда он не спит ночами, потому что ему снится твой запах. Когда он идет на сделку с совестью, с традициями, с Богом — только чтобы быть рядом…

Он поцеловал меня в уголок губ — едва уловимо, почти целомудренно.

— Вот что ты со мной делаешь, Элиза...

Горячее тело Шахбана, его запах, его мощь пьянили…

— Шахбан, — прошептала я, и это было первое слово, которое я произнесла не как просьбу о защите, не как мольбу о пощаде, а как...

Как признание.

Он закрыл глаза. На секунду — и когда открыл их снова, в них было что-то похожее на боль.

— Полтора месяца, — повторил он. — Мы подождем. Я подожду. Сколько нужно. Я научусь ждать, Элиза… А ты должна будешь решить к этому времени, хочешь ли ты остаться или уйти… Потому что… — он снова провел по моему лицу, — если ты отдашься мне, я тебя уже не отпущу…

Я нервно сглотнула…

Он поднялся. Помог мне сесть. Поправил платье на моих плечах — бережно, словно укутывал.

Больше воздуха между нами, больше пространства… Есть место вс осознать до конца… Осознать, что произошло…

— Рази завтра еще не будет… — произнес он тихо, — днем у меня дела в городе, отдыхай и гуляй по саду, это безопасно. А вечером… — он нервно облизал свои губы, — приходи сюда… В семь…

— Что будет? — нервно выдохнула я.

Его глаза снова стали черными…

— Будешь меня приручать, Элиза… Будешь узнавать меня… Это ни к чему тебя не обязывает… Пока еще я даю тебе шанс уйти… Полтора месяца…

Он перевел глаза на окно, переводя и дыхание.

— А теперь иди спать, — сказал тут же более ровным, спокойным голосом, но я видела, как дрожат его руки. — Иди. Пока я еще могу тебя отпустить…

Я поднялась на дрожащих ногах. Сделала шаг к двери. Остановилась.

— А ты? — спросила я, не оборачиваясь.

— А я останусь здесь, — ответил он глухо. — Послушаю, как пахнет твоими духами в этой комнате. Помучусь. Это моя плата.

Я вышла.

Поднялась наверх, в его спальню, легла на его кровать, прижалась щекой к его подушке.

И долго лежала, глядя в потолок, чувствуя на губах его дыхание, на бёдрах его пальцы, на душе — его огонь.

Который теперь горел внутри меня. И не хотел гаснуть

Глава 21

Семь часов.

Я пришла ровно в семь. Ни секундой раньше, ни секундой позже — потому что если бы пришла раньше, он бы понял, как сильно я хочу. Если бы опоздала — он бы подумал, что я испугалась...

А я боялась, конечно...

Но хотела сильнее.

Дверь в комнату с пианино была приоткрыта. Щель в палец шириной — узкая, темная, как разрез на зрачке. Я толкнула ее, и дерево тихо вздохнуло, впуская меня внутрь.

Темнота.

Только луна — та же, что вчера, — лила свой холодный свет сквозь маленькие окна под потолком. Пианино стояло черным силуэтом посередине. Клавиши тускло поблескивали — белые зубы в темной пасти.

Я сделала шаг. Второй.

Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — так сильно, что я чувствовала пульс даже в пятках. Воздух в комнате был густым, тяжелым, пропитанным его запахом — табаком, кожей, чем-то горьковатым и пряным, от чего кружилась голова.

— Закрой дверь, — сказал он из темноты.

Голос — низкий, спокойный, но в нем дрожала едва сдерживаемая струна. Как будто он говорил сквозь стиснутые зубы.

Я закрыла.

Щелчок язычка замка прозвучал оглушительно.

Как спуск курка пистолета…

— Подойди, — в темноте… Хрипло…

Я пошла на голос. Ноги не слушались, дрожали, но я шла — потому что в темноте впереди горели два огня. Его глаза. Черные, жадные, светящиеся тем особенным светом, который не нуждается в солнце.

Он стоял у пианино, прислонившись бедром к инструменту. Руки скрещены на груди. Весь — напряжение, ожидание, голод.

Я остановилась в шаге от него.

Мы замерли друг напротив друга.

Тишина.

Только дыхание — мое рваное, частое, и его — глубокое, медленное, как у зверя перед прыжком. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было все: и желание, и боль, и что-то такое огромное, что не помещалось в груди,