Брат мужа. Сожженная в его любви - Иман Кальби

Он дошел до трусиков.

Губами. Через кружево. Легко, едва касаясь — но я почувствовала. Я выгнулась, и пальцы рухнули на клавиши, выдав аккорд, похожий на крик.

Он замер. Я чувствовала его дыхание — там, где ткань была самой тонкой, где кожа была самой чувствительной, где все мое тело превратилось в один сплошной оголенный нерв.

Глубокий, утробный женский стон сорвался с моих губ…

— Так вот какой у тебя голос, Элиза, — прошептал он. — Я его запомню.

Голос самки… Голос женщины, которая горит не от боли, а от желания…

Его руки скользнули выше — на мои бедра, сжали, разводя шире. Я подчинилась. Раскрылась. Впустила его — в пространство между ног, в пространство между нами, в пространство, где больше не было стыда, не было страха, не было ничего, кроме огня…

Он дышал на меня. Горячо. Влажно. Каждый выдох — как поцелуй. Как обещание. Как вопрос, на который я не могла ответить, потому что у меня не было слов.

Было только тело. Только желание. Только его губы в сантиметре от того места, где я хотела их чувствовать больше всего на свете.

Я ждала. Каждая клеточка тела ждала. Я бесстыдно раздвинула ноги шире — сама, без его рук, — и подалась вперед, навстречу, туда, где его дыхание обжигало меня сквозь тончайшее кружево.

— Пожалуйста, — выдохнула я. Сорвалось с губ. Непрошено. Непростительно.

Он замер.

На секунду — вечность — я не слышала даже его дыхания. Только стук своего сердца, колотящегося где-то в горле, в висках, между ног.

А потом он убрал руки с моих бедер.

Я услышала, как он поднимается. Как его дыхание становится выше — там, надо мной.

Он вылез из-под пианино.

Встал сзади. Я чувствовала его — горячего, огромного, напряженного. Он навис надо мной, как скала, как стена, как судьба.

Его пальцы легли на мои плечи — тяжелые, горячие, чуть дрожащие.

— Повернись, — сказал он хрипло.

Я повернулась на табурете. Он стоял вплотную — мои колени упирались в его ноги, мои бедра были зажаты между его. Лицо — в тени, только глаза горят черным огнем, и в них — я. Растрепанная, раскрасневшаяся, с приоткрытыми губами и безумными глазами.

Он медленно провел пальцем по моим губам. От уголка к уголку. Подушечка — горячая, чуть шершавая — скользнула по нижней губе, и я приоткрыла рот, впуская его.

— Ты хотела, — сказал он тихо. — Я видел. Ты раскрылась. Ты позвала.

Я не могла отрицать. Не могла. Все мое тело горело, пульсировало, требовало — и он знал. Чувствовал. Видел…

— Но не сегодня, — закончил он.

Его рука легла поверх моих — на клавиши. Пальцы переплелись. Он нажал — и клавиши издали звук. Резкий, диссонирующий, полный боли и напряжения.

Какофония.

Мои пальцы — его пальцы — хаос, который не мог стать гармонией, потому что между нами был огонь. Слишком много огня.

Он наклонился. Его горячие влажные губы коснулись моего уха.

— Вот это правильный огонь, Элиза, — прошептал он. — Наш с тобой огонь. Тот, который не сжигает дотла. Тот, который... закаляет.

Его пальцы сжали мои — на клавишах. Сильно. Почти до боли.

Я чувствовала. Боже, как я чувствовала. Внизу живота пульсировало так, что я не могла сидеть прямо — хотелось выгнуться, раскрыться, отдаться. В груди теснилось что-то огромное, горячее, невыносимое. В горле застрял крик.

Глава 22

Я знаю, что я плохой.

Я знаю, что поступаю неправильно.

Глобально.

И дело не только в том, что религия запрещает мне касаться ее в срок идда даже так, как я касаюсь. Запрещает флиртовать, заигрывать, намекать и даже думать о ней так, как я думаю.

Я плохой, потому что понимаю, что завлекаю ее в свои сети.

Надеюсь самоуверенно и даже нагло, что до истечения этого проклятого срока она не выдержит и отдастся мне. А я тогда уже не отпущу…

Да, не отпущу, даже если будет просить. Потому что я всегда исполняю то, что обещаю… И ей я озвучивал правила этой взрывоопасной игры…

А ведь умом понимаю, что девочка захочет выпорхнуть из клетки. Да что говорить, это было бы единственно логичное решение.

Что бы ни было, как бы я к ней ни относился, у меня нет другой реальности для Элизы. Со мной она все равно должна будет оказаться под суровым взглядом высоких гор и их неприветливых жителей, все равно должна будет жить по правилам этого общества. Да, в отличие от слабака- брата, мою женщину никто не посмеет обидеть, но… Это не значит, что Элизы станет легче. Наши люди добрые сердцем и искренние, но путь к этому сердцу столь же непрост, как и дорога в наши горы с равнины…

Сжимаю руль руками, когда доезжаю до вдовьего дома на отшибе села.

Я тут неслучайно. Не потому, что привез еду наказанным курицам. Это за меня есть кому сделать. Я приехал за разводом с Лилианой. Наш брак больше не имеет силы. Я не хочу, чтобы для Элизы лишние мысли на этот счет стали камнем преткновения в ее выборе… Женщин сложно понять. Она может себя накрутить… А смысл накручивать там, где ничего нет?

Пока еще жена встречает меня на пороге острым, озлобленным взглядом. Ее лицо черное. Такое же, как хиджаб и душа. Удивительно, а ведь они родственницы с моей первой женой… И даже какие-то черты лица отдаленно общие можно поймать. Но насколько она некрасивая, изнаночная ее копия…

— За чем пожаловал, Шахбан? — спрашивает, продолжая гадко грызть семечки и кидая шкурки прямо на пол перед собой плевками, — помириться надумал?

Она усмехается на последних словах.

Я жду двоих мужчин, которые должны подъехать. Свидетели, которые задокументируют мой окончательный с ней развод.

— Пора нашим путям разойтись, Патимат, — стараюсь сохранить в голосе сухость и нейтралитет. Эта женщина мне не враг. Не в том смысле, что я питаю в отношении нее какие-то иллюзии. Просто с женщинами я не воюю… Но она может быть врагом для Элизы. Потому нужно ее отстранить от нас максимально.

— Что, уже трахаешь ее? — спрашивает она колко.

Я сжимаю кулаки, ибо отвечать ей- подвергаться ненужной провокации.

— Сколько в тебе всегда злости было, Лиля…

Она злобно шипит.

— Перестань хотя бы при мне строить из себя доброго волшебника! Я-то знаю, почему на самом деле умерла мать Разият! И ты знаешь! Нормально тебе спится ночами, Шахбан? Не боишься повторить