Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова

стоял невероятный — медовый, сладкий, напоминающий о жарком деревенском лете. Агафья бережно накрыла мою голову большим махровым полотенцем, отрезая меня от внешнего мира и погружая в это плотное, душистое тепло.

— Дыши глубже, деточка, дыши, — раздавался ее мягкий, убаюкивающий голос из-за плотной ткани. — Липа кожу разгладит, ромашка усталость снимет, а мята дурные мысли из головы выветрит. Женщина ведь как земля — если за ней не ухаживать, она сохнет и трескается. А как польешь теплой водичкой, приласкаешь — так она сразу цветами исходит.

Я сидела, зажмурив глаза, вдыхая целебный пар, и чувствовала, как вместе с каплями пота с моего лица уходит накопленная годами тяжесть. Каждое дыхание возвращало мне ощущение собственной ценности.

Когда через пятнадцать минут Агафья сняла полотенце, лицо мое горело приятным, живым жаром. Старушка удовлетворенно кивнула и протянула мне небольшую баночку с густым золотистым кремом.

— А это мазь моя особая, на козьем жире, меду и прополисе замешана. Руки свои смазывай на ночь густо, да варежки хлопковые надевай. Через три дня кожу твою не узнаешь — мягкая станет, как у младенца. Хватит в грязи копаться, Дмитриевна. Твои руки людей лечат, они чистоту и нежность любить должны.

Я послушно втерла ароматную мазь в кожу рук. Она впитывалась мгновенно, даря невероятное ощущение мягкости и затягивая мелкие трещинки на суставах.

Через неделю я решилась на то, чего не делала уже очень давно. Во время поездки в районный центр на закупку медикаментов для амбулатории я зашла в небольшой, уютный магазин женской одежды и заказала по каталогу трикотажный костюм.

Когда посылка пришла на почту Красного Яра, я забирала ее с бьющимся сердцем. Дома, дождавшись, пока дети уйдут помогать Агафье по хозяйству, я аккуратно разрезала скотч и достала костюм.

Он был прекрасен. Мягкий, плотный трикотаж благородного лавандового цвета. Простые, прямые брюки на мягкой резинке и свободный джемпер с мягким воротником-хомутом. Ткань оказалась удивительно нежной на ощупь, струящейся и теплой.

Я быстро разделась, натянула брюки, набросила джемпер. Костюм сел идеально, мягко облегая мою фигуру, которая за последнее время заметно постройнела. Оказалось, что у меня по-прежнему тонкая талия, аккуратные бедра и красивая линия плеч. Куда только делась та бесформенная баба в старых кофтах, которую Макар привык видеть дома? Ее больше не было.

Я прошла в ванную, вымыла голову душистым шампунем и решила сделать то, на что не отваживалась много лет. Я не стала собирать влажные волосы в свой привычный, жесткий и тугой медицинский пучок, который всегда делал мое лицо строгим и сухим. Вместо этого я высушила их теплым феном, позволяя густым, каштановым локонам свободно рассыпаться по плечам.

Волосы блестели, мягко обрамляя лицо, на котором благодаря рецептам Агафьи больше не было серых теней усталости. Кожа разгладилась, щеки порозовели, а в карих глазах вместо вечной тревоги появилось спокойное, глубокое свечение уверенной в себе женщины.

Я сделала легкий, почти незаметный макияж: чуть подкрасила ресницы, нанесла на губы нежно-розовый блеск.

Посмотрела на себя в зеркало. И впервые за много лет улыбнулась своему отражению — искренне, кокетливо, по-женски. Из зеркала на меня смотрела красивая, элегантная сорокапятилетняя женщина, в которой не было и следа прежней забитой бытом «ломовой лошади». Жизнь возвращалась ко мне крупными, чистыми глотками.

В прихожей зашуршала дверь — дети вернулись от Агафьи.

— Мама, мы пришли! — Вера вбежала в комнату, на ходу расстегивая куртку, и вдруг замерла на пороге.

Ее рюкзак тихо сполз с плеча на пол. Дочь округлила глаза, прижав ладошки к лицу, и застыла, не в силах вымолвить ни слова. За ее спиной показался Антон. Сын тоже остановился, его обычно хмурое подростковое лицо вдруг озарилось широкой, искренней улыбкой. Он молча одобрительно кивнул мне, и в его глазах я увидела такую колоссальную гордость за мать, что у меня перехватило дыхание.

Вера медленно подошла ко мне, словно боялась, что я — прекрасное видение, которое растает от одного прикосновения. Она протянула руку, робко потрогала мягкий лавандовый рукав моего джемпера, затем посмотрела снизу вверх на мое лицо, обрамленное блестящими локонами.

— Мамочка… — прошептала она, и в ее глазах заблестели слезы восторга. — Ты… ты такая красивая. Настоящая принцесса.

Она прижалась ко мне, обняв за талию, и тихо, так, чтобы Антон в прихожей не услышал, прошептала мне в плечо:

— Мамочка, ты у меня красивее, чем любая учительница в нашей школе. Самая лучшая. Самая красивая в мире.

Ее слова попали мне в самое сердце, смывая последние капли боли и неуверенности, которые Макар пытался посеять во мне своими жестокими упреками. Я крепко прижала дочь к себе, гладя ее по голове и глядя на улыбающегося Антона. Да, мы потеряли большой кирпичный дом и статус «богатой семьи». Но мы сохранили гораздо большее — нашу любовь, наше достоинство и веру в то, что впереди нас ждет только самое лучшее. И это лучшее уже стояло на нашем пороге.

Глава 15

Свежий утренний мороз приятно покалывал щеки, когда я вышла на крыльцо нашей избушки. Ночью Красный Яр укутало чистым, сверкающим на солнце снегом, который превратил унылое предзимье в настоящую сказку. Сугробы искрились миллионами крошечных бриллиантов, а ветви берез гнулись под тяжелыми белыми шапками.

Я застегнула свое темное зимнее пальто, но не до конца — так, чтобы из-под воротника была видна мягкая лавандовая ткань моего нового костюма. На голове был пуховый белый платок, повязанный свободно, позволяя каштановым локонам мягкими волнами падать на плечи. Мои руки, бережно смазанные вчера целебной мазью бабы Агафьи, были спрятаны в теплые варежки. Я чувствовала себя удивительно легкой, чистой и… красивой. Это было забытое, пьянящее чувство женской силы, которая дремала во мне слишком много лет.

Дорога до амбулатории пролетела незаметно. Под ногами весело хрустел свежий снег, воздух пах морозной чистотой и дымом из печных труб.

Рабочий день начался шумно. Зима всегда приносила с собой простуды, и в коридоре амбулатории быстро выстроилась очередь. Первой в мой кабинет зашла молодая женщина Галина с пятилетним сыном Сережей. Мальчик хныкал, прижимаясь к матери, его носик был красным от насморка.

— Дмитриевна, выручай, — вздохнула Галина, усаживая ребенка на стул. — Всю ночь не спали, кашляет Сережка, горячий весь.

— Сейчас разберемся, Галочка, не переживай, — я присела перед малышом на корточки, ласково заглядывая в его заспанные глаза. — Ну-ка, Сережа, давай послушаем, как у тебя в груди птички поют. Покажи мне,