Год моего рабства - Лика Семенова

Верк подошел совсем близко:

— Я передумал.

— Так не пойдет.

Верк усмехнулся:

— Ведь мы все еще играем, не так ли? Ты свой ход сделал — весь выигрыш твой. Значит, эта рабыня — моя. Тебя ждет другая.

— Ты отказался.

Верк выпрямился, черные глаза остро загорелись, и мне стало не по себе от этого незнакомого взгляда:

— Я передумал.

Прозвучало ровно и чеканно. Казалось, даже Ледий поддался этому тону. Он, наконец, отошел от меня:

— Ладно, ладно! Если эта девка так тебя раззадорила, забирай. Но в таком случае я очень хочу увидеть ее среди покрывал в следующий раз. Очень хочу.

Верк скупо кивнул:

— Непременно.

Ледий вернулся в своей норбоннке, и мне было плевать, что он станет с ней делать.

Мы оба стояли, замерев. Я и Верк. Я смотрела в его лицо и понимала, что это не прежний Грейн — это кто-то другой, совсем незнакомый, с другим именем. Тот был милым смазливым мальчишкой. Этот — мужчиной, высокородным имперцем, которого я совсем не знала.

Верк положил руку мне на плечо, и я вздрогнула от напряжения, сжалась. Он заглянул мне в лицо с высоты своего роста:

— Что ты здесь делаешь, Мирая?

Я молчала. Что я могла ответить? Судя по удивлению, он сам не имел к этому отношения.

— Отвечай мне! Ведь ты не рабыня. И не девственница. Я был твоим первым мужчиной.

Я подняла голову, заглядывая в его лицо, но тут же отвела глаза:

— Так получилось.

Верк какое-то время молчал, тяжело дышал мне в лицо.

— Ты стала еще красивее. Настоящей женщиной.

Он провел пальцем по моим губам, и я тут же отвернулась.

— Когда-то тебе это нравилось… Сколько их было? Других мужчин. После меня.

Я снова молчала.

— Ну же! — он поддел пальцами мой подбородок. — Сколько, Мирая?

Мне казалось, я схожу с ума. Либо все эти мужчины сошли с ума. Либо так влияет ядовитая атмосфера этого места. Верк пристально вглядывался в мои глаза. Его лицо дрогнуло, изменилось:

— Неужели никого?

Кажется, я краснела, но едва ли это было различимо в интимном полумраке и отблесках цветного света.

— Никого даже здесь?

Я снова молчала.

— Тебя выдают за девственницу — это они умеют. Но в который раз выдают?

Я лишь чувствовала, как защипало глаза.

— В первый.

Слезы. Снова слезы, но мне уже было все равно, что их увидят. Что он увидит. Для этого человека я такая же игрушка, такая же рабыня, как и для других. И нет никакой разницы.

Верк вздохнул:

— Я не трону тебя сегодня. Слышишь? И Ледий не тронет. Можешь не бояться.

Я с трудом понимала смысл этих слов. Я не верила им. Я больше не верила Грейну. И совсем не верила Верку. Я уже никому не верила.

Вдруг Верк обернулся. Я увидела за его спиной того самого имперца, который расставлял на подносах розы, и двух охранников-вальдорцев. Имперец низко поклонился, подметая ковер волосами:

— Ваше высокородие, господа держатели приносят вам глубочайшие извинения, но эта рабыня серьезно провинилась и недостойна развлекать высокородных гостей. Она немедленно будет наказана. Чтобы не омрачать досуг высоких гостей, вам прислано еще две рабыни и гастрономические презенты.

Я похолодела: наказана? За что? В чем я уже успела провиниться?

Верк какое-то время молчал, глядя на склоненного имперца. Покачал головой:

— Мне нравится эта рабыня, и я не намерен ее отпускать. В чем она провинилась?

Щуплый имперец выпрямился:

— Не могу знать, ваше высокородие. У меня строжайшее предписание. Рабыню следует увести немедленно.

Верк вновь помолчал:

— Я могу с кем-то договориться?

Имперец сокрушенно покачал головой:

— Мои сожаления, ваше высокородие. Я лишь исполняю приказы.

Он тут же кивнул, и вальдорцы уже подхватили меня под локти, уводя в сторону подсвеченного дверного проема.

Глава 20

Я умирала от страха, даже забыла про наготу. Из томного дремотного полумрака и тягучей музыки меня выдернули на резкий холодный свет пустого коридора. Обдало прохладой. Какое-то время я куклой висела в огромных руках вальдорцев, но потом будто опомнилась, пыталась вырваться. Вертела головой, надеясь найти взглядом щуплого имперца.

— В чем я виновата?

Ответом было молчание.

— В чем меня обвиняют? Скажите мне!

— Не кричи! Этого еще не хватало, — он вырос передо мной и прижал свои холодные пальцы к моим губам. — Станешь орать — еще и рот заткнут.

Я вновь обмякла в чужих руках, заглянула в лицо имперца, стараясь вложить в свой взгляд всю мольбу, на которую только была способна. Прошептала едва слышно:

— Прошу… Прошу.

Тот поджал губы:

— Это не в моей компетенции. Мне приказано лишь доставить. А ты просто не добавляй лишних проблем. Ни мне, ни себе. Я понятия не имею, что ты натворила. Я это и знать не хочу. Пойдем.

Я перебирала ногами только потому, что иначе меня тащили бы волоком. Да, имперцу было все равно, он лишь делал свою отвратительную работу, а я… я была обречена, и это уже ничто не могло изменить. Я лихорадочно пыталась вспомнить, что происходило за последние часы, понять, чем заслужила наказание. Но вдруг осознала, что это могло быть все, что угодно. Все. Взгляд, жест, вздох, слово, не вовремя склоненная голова. Все это было предусмотрено в том чудовищном договоре, который я подписала. Удостоверила сама. Впрочем, меня могли наказать и ни за что. Просто потому, что кому-то так захотелось. В документе это обозначалось размытой формулировкой: «На усмотрение». На усмотрение любого ублюдка, которому это придет в голову. Увеличение срока договора меня уже не пугало — я прекрасно понимала, что отсюда не выйти законным путем.

Имперец шагал впереди, с ожидаемой частотой сверялся с навигатором. Я уже не смотрела по сторонам, понимала, что это бесполезно. Лестницы, повороты, узкие платформы лифтов. Мне казалось, что мы все время куда-то поднимаемся. Наконец, вновь прошуршала безликая серая дверь, и меня втолкнули в маленькое светлое помещение. Сердце ухнулось, кольнуло. Я онемела, ослепла и оглохла от страха. Не сразу поняла, что меня больше не держали. Я обхватила себя руками, прикрывая голую грудь, сжалась.

Кажется, я была здесь одна. В сером освещенном кубе, будто вылизанном до стерильности. Я вздрогнула, различив прямо перед собой темную вертикальную полосу открывающейся двери, и едва не захлебнулась густым громким звуком. Гул толпы. Множество, множество слитых в единое целое голосов, но я впервые в жизни слышала подобный вой. В нем было что-то чудовищное. Что-то, перетряхивающее все внутри, заставляющее замереть, сжаться, задержать дыхание. Звук осязаемой волной проносился вниз вдоль позвоночника, отдавался