Год моего рабства - Лика Семенова

лишь тоненькой белой улыбчивой старушкой с блеклыми глазами. Лирика шептала, что она давно выжила из ума. Может, потому, что госпожа похвалила мою улыбку, когда я вручала букет. А Лирику не похвалила…

Следом пожаловала госпожа Дагнис с детьми, и в который раз пожелала купить для длительной транспортировки несколько редких орхидей. А я в который раз любовалась ее удивительной красотой и той простотой, с которой она говорила с работниками и Раданом. Что-то отличало ее от остальных, располагало. Мне нравилось, когда она приходила.

Были еще визитеры. Важные и не слишком. Но большинство попадали на цветение эулении совершенно случайно. Случайно, как и Пий Мателлин…

Я видела его впервые, Лирика — тоже. Да и интереса для нее этот немолодой господин, почти старик, не представлял. Седой, черноглазый, слегка располневший. В сопровождении юной беременной госпожи с огромным животом, едва ли не моей ровесницы, которую я сначала приняла за его дочь. Работники нашептали, что бедняжка была женой. А мне сделалось не по себе, и стало жаль ее. Браки высокородных господ крайне редко заключаются по любви, но сейчас это казалось слишком. Я даже зажмурилась, стараясь не представлять ее вместе со стариком. Правда, когда молодая супруга раздраженно обломала и отшвырнула ветку парибуса, которая свешивалась на гравийную дорожку, моя жалость тут же испарилась. Госпожа Дагнис никогда не позволяла себе подобного.

Я ничего не знала об этом Пие Мателлине. Его серьга опускалась на плечо, что говорило о достаточной родовитости, но едва ли он относился к первой ветви дома. Впрочем, я еще помнила школьные уроки по истории Высоких домов. Лет десять назад что-то тряхнуло дом Мателлинов, и там начался такой бардак… Но все это нас не касалось — простые имперцы жили совсем другой жизнью.

И только смотритель Радан выпрыгивал из собственных штанов и стелился алыми усами ракана. Работники за глаза его так и прозвали за созвучие — смотритель Ракан. А мне было смешно, и порой даже мелькало что-то вроде сочувствия. Мама всегда говорила, что нужно знать свое место, не пытаться занять чужое. Радану, судя по всему, мама такого не говорила. Он возвысился до смотрителя, но так и останется навсегда простым имперцем. Мы ему были не ровня, а он сам никогда не станет ровней высокородным, как бы не хотел. Даже каким-нибудь Контемам. Это читалось в его сальных глазах, когда он видел кого-то из господ. Если бы мог — смотритель Ракан вывернулся бы на изнанку.

Чета Мателлинов неспешно шла по оранжерейным дорожкам. Молодая супруга, не задумываясь, обрывала всю растительность, которая преграждала ей дорогу, с каким-то остервенением, не разбирая, что это: листья или цветы. И смотритель молчал, лишь угодливо улыбался. Мы с Лирикой шли следом, на почтительном расстоянии, чтобы по первому же знаку Радана преподнести господам букеты, и мое сердце сжималось каждый раз, когда эта высокородная швыряла на гравий очередной загубленный листок.

Они направлялись в сторону эулении, и меня охватило что-то вроде ревности. Я не хотела, чтобы эта женщина, совершенно равнодушная к этому месту, любовалась красотой редкого цветка. Что она сможет оценить?

Радан остановился на дорожке, ведущей к эулении, согнулся, комкая на брюхе голубую мантию:

— Приглашаю высокородных господ полюбоваться поистине редчайшим зрелищем — цветением эулении круглолистой. Родиной этого удивительного растения…

Радану не дали договорить. Пий Мателлин брезгливо махнул рукой, приказывая заткнуться. Утомительные подробности господ не интересовали. Старик остановился в отдалении, даже не подошел к растению. Лишь вытянул шею и крутил головой, будто что-то или кого-то высматривал в оранжерее. Пару раз его черный взгляд мазнул по нам с Лирикой, но нам внимания уделили не больше, чем фалезии или плакучему брису. Мы и не хотели, чтобы нам уделяли внимание.

Госпожа Мателлин пару минут терлась у эулении, и я едва не выронила букет, увидев, как она подняла руку и ткнула пальцем в гроздь соцветия. Цветок шевельнулся, пошел переливчатой рябью. Успокоился. Она усмехнулась, ткнула снова и снова. А мне казалось, что это в меня тычут острой иголкой, заставляя вздрагивать. Если цветок испытает сильный стресс — он завянет. Именно поэтому цветущую эулению категорически нельзя транспортировать.

Я испытала настоящее облегчение, когда эта вандалка отошла. Радан, наконец, подал условленный сигнал, и мы направились вручать букеты. К счастью, эта парочка убиралась отсюда. Мы с Лирикой подошли к неприятной чете, низко поклонились и протянули цветы. Пий Мателлин принял из рук Лирики без разговоров, а его молодая супруга ставила меня в неловкое положение, не желая принимать подарок. Наконец, подцепила подношение двумя пальцами, скривилась:

— Это знаменитые дары оранжерей? — она уставилась на Радана.

Смотритель замялся, но тут же расплылся в улыбке и согнулся в три погибели:

— Да, моя госпожа. В этих букетах самые редкие цветы, которые мы вырастили.

Она какое-то время озадаченно крутила букет в пальцах, наконец, зашвырнула в кусты парибуса:

— Не впечатляет.

Радан позеленел. По его взгляду было видно, что он растерян.

— Госпожа, такой же точно букет получила сиятельная вдова Великого Сенатора Пиона. И ее сиятельство госпожа Дагнис… И обе они были чрезвычайно довольны.

Высокородная скривилась:

— Видно, у этих дам непритязательный вкус. — Она посмотрела на эулению, вытянула руку, указывая пальцем: — Срежьте для меня это.

Радан осунулся еще больше. С вопросом и надеждой взглянул на Пия Мателлина:

— Это невозможно, ваша светлость. Этот цветок — достояние наших оранжерей.

Пий вновь шарил взглядом где-то в глубине зала, не обращая внимания на смотрителя:

— Вырастет новый. Моя жена хочет этот цветок — так срежьте его.

Я с ужасом заметила, как Радан жестом попросил у одного из работников резак. Я бросилась в ноги этой стерве:

— Госпожа, умоляю, выберите другой цветок. В наших оранжереях много самых прекрасных и редких цветов. Этот — цветет раз в несколько лет, вы загубите его.

Она посмотрела на меня так, будто плюнула:

— Я хочу этот. Не нужно другого.

Радан снова вопросительно уставился на Мателлина.

— Режьте, черт возьми, и мы уходим! И найдите уже моего сына!

Я отчетливо видела, как смотритель занес руку с резаком. До сих пор не понимаю, что нашло на меня. Я бросилась на Радана, вцепилась в его руку, повисла. Умоляла не резать, обещала выкосить для этой бессердечной женщины всю оранжерею, лишь бы она отвязалась. Радан злился, пытался оттолкнуть меня. Наши ноги оскальзывались на влажном грунте. Я не оставляла отчаянных попыток, кричала, хватала главного смотрителя за руки. Наконец, он оттолкнул меня так сильно, что я с размаху налетела на высокородную стерву. Прямо в огромный упругий живот.