Год моего рабства - Лика Семенова

на удачу. Право получить навигатор для походов на работы надо было заслужить. Показать себя аккуратной, исполнительной, и, самое главное, беспрекословно послушной и покорной. Я была готова на все, понимала, что потребуется время, возможно, много времени, но существовало одно огромное отвратительное «но». Меня никуда не отправят, пока этот проклятый заказчик не даст на мой счет каких-либо распоряжений. А этот ублюдок не торопился. Так казалось. Но я могла заблуждаться.

В один прекрасный момент я с каким-то ужасом осознала, что прошло совсем немного времени. Кольеры существовали будто в другом измерении, где одни сутки вмещали десятки, сотни часов. Липкая вязкая бесконечность. По моим подсчетам прошло немногим больше недели. Может, две. Лишь две недели назад отчертилась граница между абсолютным счастьем, которое я не ценила в полной мере, не понимала его, принимала, как должное, и невообразимым кошмаром, в котором теперь жила.

Я стала делать засечки на ножке кровати каждый раз, как проснусь. Тайком, чтобы никто не видел, особенно Пальмира. Первой засечкой был тот день, когда Финея показала навигатор. В тот же день, или днем ранее я видела цветущую эулению. Этот цветок преследовал меня. Но я боялась признаться самой себе, что лелеяла глупую безумную надежду. Боялась даже мысленно озвучить. Но время идет, и совсем скоро эта призрачная надежда бесследно растает. Опадет вместе с круглыми мясистыми листьями… уже бесполезными тогда.

Той цветущей грозди было около трех дней, когда я увидела ее через стекло. Лепестки еще не набрали полностью цвет, но уже не были новорожденно-бледными. На ножке моей кровати было четыре засечки. Семь дней… или восемь. Еще пару дней, и уже будет поздно… Я не загадывала дальше. Не думала о том, куда дену сорванные листья, где высушу. И, конечно, не размышляла о том, как именно и когда смогу подсыпать кому-то из этих чудовищ порошок. И что будет потом, когда все вскроется… Если обо всем этом думать сейчас — просто опустятся руки. А пока у меня была ложная, но необходимая надежда, что я тоже что-то могу. Хоть что-то. И мне нравилось думать, что эти твари об этом даже не догадываются. Никто из них. Мое тайное оружие.

Финея на что-то надеялась. Я видела в ее огромных светлых глазах лихорадочные искры, когда она говорила о покровителе. Она искренне верила в это, ссылалась на Пальмиру… Но, похоже, и Финея ее не жалует, называет сучкой, которой все удалось… Пальмире нельзя доверять, но нужно постараться узнать, что она сделала для того, чтобы стать свободной. Как сумела. А это значит, что надо постараться сблизиться с ней, не показывать своего недоверия. Но я, кажется, уже и без того наговорила много лишнего. Возможно ли это исправить?

Сегодня в тотусе «днем» осталась лишь одна из вериек. Накануне ее нещадно избил кто-то из гостей. Ее лицо распухло, и она с безразличным видом цедила через трубочку какое-то пойло. Но эта верийка не вызывала у меня сочувствия. На красной лоснящейся коже с редкими серо-белыми прожилками синяки были почти не видны, не то что на белой тонкой коже Финеи. Да и не в синяках дело. Однажды, когда я попыталась заговорить с этой рабыней, она сделала вид, что я пустое место, что меня нет. Значит, и она пустое место для меня.

Я оставалась одна в тишине и сходила с ума, потому что мозг лихорадило от мыслей. Порой я зажмуривалась, трясла головой, стараясь отогнать непрошенные воспоминания. Мой разум упорно цеплялся за Грейна, возвращался к нему. Нет, новое незнакомое имя никак не «ложилось», как я ни пыталась отгородиться. Он так и остался Грейном. Я была рада, что это не он. Не он тот ублюдок, который затащил меня сюда. Впрочем, это не меняло сути — Грейн был таким же, раз развлекался здесь. И он уже давно получил то, что хотел. Я уже давно использованная вещь.

Я вздрогнула всем телом, когда заметила бесшумно подошедшего вальдорца.

— Эй, ты, иди за мной.

Я похолодела, выпрямилась:

— Куда?

Меня почти затрясло. Куда на этот раз?

Тот лишь ухватил меня за руку, стаскивая с кровати:

— Приказано, значит, пойдем.

Я лишь успела засунуть ноги в туфли. Дернулась, пытаясь освободиться из его хватки:

— Пусти! Я пойду! Сама пойду!

Я едва держала себя в руках, даже захотелось в туалет от страха. Сердце болезненно колотилось, в висках пульсировало. Меня трясло. Больше всего я боялась, что меня поведут к нему, к заказчику. Но за это время сложилось впечатление, что подобной мерзостью руководит только Пальмира… Тогда куда? Неужели лигур докопался до правды о Грейне? Я представила его перекошенное темное лицо, и сделалось совсем невыносимо.

Вальдорец сверялся с навигатором на огромной ладони. Совсем таким же, какой показывала Финея. Значит, у этих тоже есть… Мы уже привычно поднимались и спускались, шли по коридорам. Я обреченно смотрела себе под ноги. Подняла голову лишь тогда, когда на каменных плитах зазолотилось. Сердце вновь перевернулось — мы подошли к оранжерее, и сквозь толстые чистые стекла били солнечные лучи. Дыхание замерло, и я даже боялась моргнуть, чтобы видение не пропало. Но двери открылись, и меня обдало влажным ароматным маревом. Лучшим во всей вселенной запахом — запахом сада.

Вальдорец остановился, поклонился незнакомому невзрачному имперцу в зеленой, как листья, мантии:

— Я привел, господин Керр.

Имперец нервно махнул рукой, веля ему отойти:

— Жди у двери.

Вальдорец вновь поклонился. Я тоже склонила голову. Я понятия не имела, кто такой этот Керр и что ему надо, но нарываться было глупо. Имперец окинул меня презрительным взглядом:

— Ты Мирая? Новая рабыня?

Я сглотнула:

— Да, господин.

— Говорят, ты разбираешься в растениях. Это правда?

— Да, господин.

Керр какое-то время молчал, с недоверием глядя на меня. Наконец, махнул рукой, приказывая следовать за ним. Остановился, указывая на совершенно желтую фалезию. Ту самую, на которую я тогда смотрела через стекло. Несколько дней назад она была лишь в прожилках, теперь — погибала.

Керр посмотрел на меня:

— Ты знаешь, что случилось с этим растением?

— Могу предположить, господин. Мне нужно подойти ближе.

Имперец кивнул.

Я подошла, присела у куста. Грунт был залит так, что превратился в болото. Затхлая вода стояла на поверхности, и над ней роилась микроскопическая мошкара. Рядом благоденствовала бамелия стеклянная, но почва под ней была в меру влажной. Создавалось впечатление, что фалезию залили целенаправленно. Только ее одну. Я тронула пожелтевшие толстые стебли, заглянула в точку роста. Там виднелось два маленьких зеленых листика. Это растение еще можно было попробовать спасти.