Год моего рабства - Лика Семенова

Вновь тишина. Похоже, меня разглядывали. Молчание моего мучителя, биение сердца в висках, покалывание в щеках, щебетание птиц и жужжание оранжерейных насекомых. Эта пытка неведением была хуже всего прочего. Я хотела знать. Я имела право знать. Я глохла от этого желания.

Все напряглось внутри, когда я почувствовала, что повязка на лице слабнет. Я, наконец, открыла глаза, но пока не различала перед собой ничего, кроме мутных пятен. Зелень оранжереи и большое небесно-голубое пятно. Но когда зрение восстановилось… я не хотела верить, что вижу перед собой женщину.

Она совсем не изменилась с той кошмарной встречи, молодая жена Пия Мателлина. Кажется, ее звали Урсулой. Даже в нежных голубых складках все так же виднелся живот. Еще маленький, но уже заметный. Она снова была беременна.

Я совершенно растерялась. Смотрела на нее, и только и смогла выдавить:

— Вы?

Ее губы презрительно скривились:

— А ты хотела увидеть кого-то другого, дрянь?

Я с трудом сглотнула:

— Зачем?.. Зачем?

Ее синие глаза бешено вспыхнули, и она снова ударила меня по щеке:

— Ах, зачем? И ты еще спрашиваешь, тварь? У тебя короткая память?

Я покачала головой:

— Я не знаю. Клянусь, не знаю.

Она вцепилась в мои волосы, оттягивая. Я хотела ослабить ее хватку, но не смогла поднять руки. Она дышала мне в лицо, глядя сверху вниз с высоты своего роста:

— Так ты не знаешь… Конечно, ты не знаешь, что такое потерять ребенка по вине подобной твари. Мальчика! Сына! Слышишь, ты?

Урсула дернула с такой силой, что казалось, будто в ее кулаке остался клок волос. Но эти обвинения были настолько невообразимы, что я растерялась, впала в оцепенение. Наконец, я покачала головой:

— Но при чем здесь я? Что я сделала вашему сыну?

Она вновь вцепилась в мои волосы, дышала прямо в лицо:

— Я пришла лично сообщить тебе, что ты сгниешь здесь. Я прослежу, чтобы ты насладилась всем спектром ощущений. Испытала все возможные радости этого места.

Я не могла оторвать взгляда от ее раскрасневшегося лица. Мраморная кожа от возбуждения пошла уродливыми багровыми пятнами, в глазах горели острые лихорадочные искры. Она то и дело облизывала пересыхающие губы и будто отплевывалась. Я бы сказала, что она безумна, вероятно, так и было, но мне это не сулило ничего хорошего. А впрочем… чего мне было терять, тем более теперь, когда все встало наконец, на места? Хуже быть не может.

Гадина ухватилась за мой подбородок, склонилась к самому лицу:

— Ты здесь сдохнешь. Медленно и мучительно, день за днем превращаясь в самую грязную похотливую шлюху. Тобой станут распоряжаться, как самой дешевой дрянью. Я так прикажу.

Я все смотрела в ее глаза. Злые, колкие, воспаленные. В них плескалась ярость. Фанатичная, беспредельная. Я ненавидела ее, эту истеричную тварь. Ненавидела как никого, никогда в жизни. И это было невыносимо.

Я подалась вперед, насколько смогла, и плюнула в ее породистое лицо. И какое тепло мурашками разлилось внутри! Будто я совершила великий подвиг. Стерва на мгновение опешила, застыла. В глазах мелькнула абсолютна я растерянность, но тут же сменилась гневом. Урсула занесла руку и ударила по щеке так, что зазвенело в голове. Не ожидала я такого удара от женщины.

Удивительно, но от второго удара она удержалась, хоть эта мука и отразилась в ее полоумном взгляде. Она несколько мгновений терла ладони о платье, вдруг, словно ужаленная, метнулась в сторону, и я увидела в ее руке длинный хлыст с полированной ручкой. Я не успела охнуть, как цепи, словно наделенные интеллектом чудовищные змеи дернули меня вверх, сковывая руки над головой. Теперь я стояла навытяжку, и тут же жалящий кончик хлыста облизал ребра, заставляя меня подавиться вдохом. Боль пришла через какое-то время, точнее, осознание боли, какую я не испытывала прежде. Еще удар. Еще. Казалось, меня рассекают пополам вместе с кожей и костями. Лишь несколько ударов, а я уже была едва жива.

Вдруг стерва остановилась, и стало даже странно, что я не слышу прорезающий воздух свист. Похоже, она попросту устала. Я видела, как она несколько мгновений глубоко дышала, тронув живот, как ходила ходуном ее внушительная грудь. Будто очнувшись, она отошла в сторону, и я с ужасом увидела стоящего у фалезии смотрителя Радана.

— Давай ты. Хочу, чтобы с нее слезла кожа!

Глава 29

Я впервые видела Радана таким. Потерянным. С него будто облупился весь имперский лоск. Лицо посерело, глаза смотрели куда угодно, только не на меня. Он мял в пальцах ручку хлыста:

— Не довольно ли с нее, госпожа? Хилая девка, не выдержит.

Высокородная стерва нервно кусала губу. Задрала подбородок:

— Что это ты? Пожалел? — Она презрительно скривилась, медленно закивала, скорее, самой себе: — А что я могла еще ждать от низкорожденного?..

Радан молчал. По-прежнему смотрел в сторону. Даже закралась мысль, что ему было стыдно передо мной. Смотритель был дрянным человеком. Угодливым, завистливым, пакостным. Брызгал слюной, пытаясь демонстрировать собственную важность, собственную власть, но неизменно оставался мелким… Сейчас и вовсе будто уменьшился и выцвел. Мама была права — каждый должен быть на своем месте.

Радан, наконец, посмотрел на Урсулу:

— Я пекусь лишь о ваших деньгах, госпожа. Девчонка обошлась слишком дорого — можно было бы купить троицу отличных вериек. И если она не вынесет… я… не хочу нести груз вашего убытка.

Стерва какое-то время молчала, губы нервно подрагивали. Она поглаживала свой небольшой живот, будто это успокаивало.

— А ты не считай чужие деньги. И делай, что велят. Иначе… не ровен час, и сам можешь невзначай оказаться в не самом приятном месте. — Она коснулась хлыста в его руках: — Ну же! Или духу не хватает? Ты так немощен, Радан?

Я смотрела на него с надеждой. На мгновение даже перехватила взгляд, но Радан тут же отвел глаза. Он не мог на меня смотреть, а это говорило о том, что где-то глубоко внутри еще осталась какая-то совесть. Не знаю, какую роль он сыграл во всей этой истории, но рука у него не поднималась — это было очевидно.

Спина горела. Целиком. Не было конкретного источника боли, она разлилась, как вода, заполнила все без остатка. Снаружи и внутри. Я не могла даже вообразить, что будет, если хлыст вновь пройдется по свежим ранам. От одной этой мысли пересохло во рту.

Она засмеялась, эта полоумная тварь.