Год моего рабства - Лика Семенова

оголодавшая собака подачку. Но даже когда сравнялся с высокородными сверстниками, все равно оставался лишь полукровкой. Он читал это в каждом взгляде отца, от которого так ждал похвалы. Но видел лишь горечь и сожаление. Запасной сын. Сын на самый крайний случай…

Грейн прожил в этом доме достаточно долго, бывал при дворе среди высокородных. Оказался не самым глупым, чтобы понять, что никогда до конца не станет одним из них. Каждый будет помнить, что он всего лишь полукровка. Что он чужой. Единственное, что грело — он не сын рабыни, как некоторые узаконенные дети. Но он и не был узаконен, как полагалось. Для завершения процедуры признания недоставало императорской подписи. Отец не скрывал, когда эта подпись будет получена — лишь в случае его смерти. При условии, что не будет законного чистокровного наследника. Грейн ответил тем, что демонстративно снял серьгу высокородного, ответив отцу, что снова наденет ее только тогда, когда получит это право. Мелочь, но он знал, что отца это задело. И бесило до сих пор, потому что сын проявлял своеволие.

Давно опустилась ночь, и четыре луны Сердца Империи висели, выстроившись в ровную линию. Не даром равнолунию приписывали дурные свойства — оно оголяло нервы особо чувствительным натурам. Таких, как Урсула, и вовсе превращало в безумцев.

Грейн никогда не питал к молодой мачехе теплых чувств. Впрочем, она его тоже едва терпела и, разумеется, мечтала раз и навсегда избавиться, родив, наконец, своему престарелому мужу законного чистокровного наследника. Но где же она сегодня была? Эта мать семейства? Чтобы Урсула хотя бы единожды вернулась без покупок — невозможно. Мокрое платье, о котором все говорили, порождало одни вопросы. У всех порождало!

Торговые галереи в пределе Четырех лун пользовались особой славой. Это лучшее место в Сердце Империи, чтобы что-то скрыть. Галереи изрезаны тайными ходами, которые могут доставить в любую точку планеты. Ну, почти в любую. И прилично и чинно причалив у галерей, высокие господа могли тайно отправляться по самым неожиданным местам: от борделей, апартаментов и игорных домов до Кольер. Грейн и сам ими пользовался, а теперь был почти уверен, что истеричка что-то затеяла. И это стоило выяснить.

Глава 31

Надо мной будто гулял ветер… Или легкая птица касалась крылом прохладной кожи. Неожиданно теплым, как солнечный луч. Скользила по бедру, и это касание отдавалось томительной едва заметной вибрацией. Поднималось к животу, разливалось, погружая в состояние блаженства. Хотелось, чтобы так оставалось всегда. Мои мысли были далеко-далеко, будто устремились в полет. Отчего-то представлялось, что они кружили над сиурским морским простором, и я сама вместе с ними, смотрела вниз, на бирюзовую водную рябь. И пахло остро и свежо.

Я никогда не видела моря, не дышала этим воздухом, никогда не покидала Сердце Империи. Лишь любовалась книжными проекциями, полными цвета, запаха и звуков. Всегда жалела, что их невозможно увеличить хотя бы до размеров комнаты и попасть внутрь, пощупать, вовлечься в пространство. Ведь так можно было бы путешествовать бесконечно, посетить самые диковинные планеты, самые необыкновенные сады. Я хотела бы видеть чужие сады своими глазами. Буйные влаголюбивые папоротники Форсы, озерную долину Кадора, звеняще-синюю от сапфировых камышовок, благоухающие рощи лигурской абровены. Крошечные кустики, которые мы с такой любовью пестовали вместе с Лирикой, не шли ни в какое сравнение, они были лишь бледной тенью несмотря на все наши усилия… И оранжереи вдруг представились крошечной и фальшивой моделью реального мира, который я никогда не увижу. Будто я сама себя заперла в стеклянном шаре.

Но даже эта мысль оставила равнодушной. Я все еще парила, обласканная ветром, легкая, беспечная. Меня наполняла какая-то томная зудящая нега. Разливалась, будто задевая что-то внутри, и исчезала, словно дразнила. И мучительно хотелось ощутить ее снова, почувствовать, как скручивает внутри до томительной едва уловимой пульсации, проносится по коже волной жара. Хотелось усилить это чувство, увеличить многократно, насытиться им до изнеможения. Раствориться. Но чтобы это длилось бесконечно.

Я, вдруг, словно отяжелела, замерла, приоткрывая рот, и меня скрутило от невообразимого знакомого ощущения, которое пронзало каждую клеточку, приливало нестерпимым жаром к щекам, отдалось дрожью. Я запрокинула голову и застонала в голос. Жадно хватала ртом воздух и, наконец, открыла глаза. С явью вернулись отголоски дерущей боли, которые расползались по спине. Я возвратилась в проклятую реальность.

Белое. Много стерильного белого. И характерный запах, который ничем не напоминал соленую горечь моря. Медблок. Я лежала на животе, щека елозила по плоской маленькой подушечке. Я с трудом оторвала голову, чтобы осмотреться, и обнаружила, что совершенно раздета. Что-то горячее скользнуло по внутренней стороне бедра, заставляя меня обернуться. Спину вновь тронуло, будто кислотой.

Лигур.

— Реакции на грани яви и беспамятства всегда самые правдивые. В них не вмешивается разум. В них не вмешивается спесь или страх. Так обнажается настоящая сущность.

Хотелось орать. Так, чтобы заложило уши, чтобы лопнули перепонки. Я чувствовала, как стремительно краснею, до жжения. Даже волосы на голове зашевелились, я буквально ощущала это кожей. Вздыбились, как птичьи перья. Хотелось ответить что-то ядовитое, хлесткое, но губы не слушались. Оно и к лучшему, потому что с них наверняка сорвалось бы что-то жалкое, дрожащее. Что-то, что лишь еще больше распалит этого монстра.

Лигур снова коснулся моего обнаженного бедра, и я вздрогнула, как от удара током, но тело оставалось мягким, неподвижным, тяжелым. Будто размазалось по больничной кушетке, превращаясь в отвратительный проводник невозможных постыдных импульсов, которые сжигали меня. Я хотела снова почувствовать касания там, где было мучительнее всего, хотела кричать от этого желания.

Он видел это. И от этого осознания хотелось умереть.

Пальцы Кондора коснулись ягодиц, заставляя меня внутренне сжаться. Легко поглаживали, ныряя между ног, и хотелось вгрызаться в кушетку зубами, чтобы не наплевать на все, не поддаться. Но вместе с пожирающим желанием чужих рук во мне билось острое понимание того, что это и будет мой предел. Моя черта, отделяющая меня, еще существующую, еще прежнюю, от безвольного куска похотливой плоти. Я перестану существовать, едва поддамся. Меня не будет. Больше никогда не будет. Кольеры выпотрошат меня. Это сейчас казалось важнее, чем безумие высокородной стервы.

Рука Кондора замерла, жгла кожу. Он склонился надо мной, черные гладкие волосы упали на лицо, как прохладная ткань.

— Ведь ты не хочешь, чтобы я останавливался… Твое тело уже никогда и ни с чем не спутает моих касаний. Как бы ты не сопротивлялась. Приятно в этом убеждаться. Ты вся дрожишь.

Я молчала, сцепив зубы.

— Просто признайся, и