Год моего рабства - Лика Семенова

вспоминала, как пело внутри, как сердце трепыхалось бабочкой. С каким нетерпением по вечерам я смотрела на часы. Для него я тоже была лишь развлечением. Но теперь мне было хотя бы понятнее. Грейн не мог серьезно смотреть на меня. Жалкая имперка не пара высокородному. Но я помнила свой трепет. Помнила, как мне хотелось касаться его губ, его лица, его волос. Слушать его, смотреть на него. Просто быть рядом. И пусть с его стороны все оказалось обманом, с моей — не было ничего честнее. Совсем иное чувство: легкое, звенящее. Даже после всего, что случилось потом, я не ощущала себя грязной, как сейчас. Несчастной, глупой, обманутой, получившей неприятный урок, но не раздавленной и запачканной. Я ничего толком не знала о любви, но моего ничтожного опыта хватило, чтобы отделить желания плоти от желания сердца, увидеть эту тонкую разницу. Но в касаниях лигура тело существовало отдельно от разума, оно будто переставало быть моим.

Я не могла даже представить, как сделаю это, как перешагну через себя? Что он потребует в знак моей покорности? Какую низость? Но другого выхода попросту не было. И понимала я это лишь теперь, уже успев глупостью усугубить свое положение. Я не сомневалась, что они сдержат это одно обещание на двоих — я стану грязной шлюхой, которая ложится под каждого, под кого прикажут. Снова и снова, день за днем, не различая лиц и рук. Так пусть эти руки будут хотя бы одни.

Одни.

Они обе были правы: и Пальмира, и Финея — каждая по-своему. Пальмира была продажной дрянью, но знала, что говорила, советуя покориться. Она жила здесь гораздо дольше. Знала больше, видела больше. Ведь даже конченный мерзавец может иногда дать дельный совет. И Финея… Я видела, как загорались ее ясные глаза, когда она говорила о покровителе. Ведь она верила, со всем жаром. Права ли она? Кто знает, но сейчас я готова была цепляться за любую надежду. Я не хотела думать о том, что будет после, тогда, когда надоем. До этого момента еще нужно было дожить. Сейчас я боялась усомниться. Я буду верить, что Финея права. Что одно чудовище сможет оградить меня от остальных.

От этого решения стало легче, будто задышалось свободнее, будто упал с плеч ощутимый груз. Главное — не сомневаться. Теперь я думала лишь об улике, которая осталась в тотусе. Листья эулении не имели больше никакого значения, надежды на них были глупы. Впрочем, какие надежды? Я даже не понимала, как и где смогу их использовать. Смогу ли? Теперь я должна уничтожить их, как только вернусь. Избавиться не составит труда, листья уже должны были высохнуть. Будет достаточно просто растереть их в ладонях и сдуть, распылив по тотусу, как прах. И никто никогда не заметит их. Будто их не было.

Не знаю, сколько времени я провела в медицинском блоке, я не думала об этом. Понимала, что чем дольше здесь нахожусь, тем больше шансов продлить мой покой. И самое главное — мой мучитель больше не появлялся. И каждая минута этой отсрочки отдавалась в груди кусочком странного извращенного счастья. Я старалась ни о чем не думать, я все решила: больше ни слова протеста, ни крупицы возражения. Я сделаю все, что он захочет при первой же возможности. Лишь бы этот выродок сдержал слово. Лишь бы только он один.

Когда я покинула медблок, почувствовала себя заключенным, вышедшим на свободу. Шла рядом с вальдорцем, втягивала носом воздух, который пах совсем иначе. Точнее, не пах ничем. Спина больше не болела, но остались выпуклые розовые шрамы. Я поняла это по отметине на боку, на ребрах. От увечий Финеи не оставалось и следа — медики прекрасно умеют их убирать. Но мои уродовали тело. Вероятно, эта безумная тварь распорядилась. Чтобы моя спина рассказывала всем и каждому, как со мной обращались, как должно обращаться. Кто знает, может эти ужасные шрамы избавят меня от той мифической привлекательности, о которой они все твердят? И меня оставят в покое.

Когда я вошла в тотус — будто вернулась домой. Знакомые стены, знакомые кровати. Странное щемящее чувство. Омерзительное, от того, что этот загон для скота я уже считала домом. Как мало времени надо, чтобы раздавить человека… Как мало усилий…

За спиной щелкнул дверной замок. Я бегло огляделась, с замиранием сердца замечая, что тотус пуст. Кровати были аккуратно застелены, ни единого звука, ни шороха — вероятно, девушки ушли на работы. Я прибавила шаг и направилась в свой угол, к стеллажу. Все еще озиралась. Но тотус был действительно пуст. Даже не верилось в такое везение. Уничтожить сухие листья — лишь пара минут.

Я почти бегом подскочила к стеллажу, запустила руку за знакомую стопку серых полотенец, пошарила пальцами в уголке, но ничего не нащупала. Я привстала на цыпочки, чтобы просунуть руку подальше, но результат был прежним.

Сердце болезненно разгонялось, в висках запульсировало. Я вновь оглядела тотус. Убеждаясь, что все еще одна. Сняла стопку полотенец с нужной полки и новь пошарила, заглянула. Ничего… Меня бросило в жар, во рту пересохло. Я проверила все полки, но результат был одинаковым — листьев нигде не было.

Глава 33

То обреченное умиротворение, которое я лелеяла в душе последние несколько спокойных дней в медблоке, разом покинуло меня. Как последний выдох, с которым отлетает жизнь. Я лихорадочно перебрала полки трясущимися руками еще раз, но уже знала, что результат заранее известен — проклятые листья пропали. Но что теперь? Кто их обнаружил? Как? Когда? Что теперь будет?

Сердце заходилось набатом, ладони вспотели. Я обессилено опустилась на кровать и привычно сжалась в изголовье, обхватила колени руками. Вслушивалась в мертвую тишину тотуса, каждую секунду ожидая, что дверь откроется, и за мной придут. Придут, чтобы наказать. Всего лишь листья, о свойствах которых мало кто знает — для этого нужно быть ботаником… Но всего лишь листьями они бы остались там, за стенами Кольер, а внутри этого ада бесправная рабыня не имеет право даже на лист. Как же я была глупа, спрятав их рядом с собственной кроватью!

Но кто и когда? В прошлый раз Финея видела, как я копалась в стеллаже, она решила, что я хотела без разрешения взять полотенце. Не думаю, чтобы она стала бы молчать, если бы листья прилюдно нашли и начали опрашивать девушек. Никто не захочет подставлять собственную задницу. Выяснить правду было бы проще простого: вальдорец водил