Год моего рабства - Лика Семенова

Сверкала белыми зубами. Даже взгляд изменился. Но все оборвалось внутри, когда она направилась ко мне. Приблизилась, тронула волосы, провела ладонью, будто гладила форсийского дага. Я дернулась от омерзения, но цепи прочно держали. Я была совершенно беспомощной. Урсула провела пальцем по моей щеке, и меня едва не вывернуло от этого касания. Я зажмурилась.

— Она красивая, эта сучка. Ведь так? Это тебя останавливает, Радан?

Он молчал.

Урсула дернула ворот моего невесомого платья, и ткань с треском разошлась, скользнула по телу к ногам. Стерва придирчиво осмотрела меня, взгляд задержался на груди, на призывно выкрашенных сосках.

— То, что надо, да, Радан? Ну, ответь мне: девка красива? Кажется, вы, мужчины, любите таких. Ты бы хотел ее?

Повисла пауза, перемежаемая беззаботными птичьими пересвистами. Радан не понимал, что ответить. Думаю, сейчас он мечтал только провалиться.

— Ну же, отвечай! Хочешь получить эту сучку? Сказали, она девственница.

Радан покачал головой:

— Нет, госпожа. Эта женщина не в моем вкусе.

Урсула вытаращилась на меня, снова на смотрителя:

— Видимо, у тебя совсем нет вкуса, Радан. У всех низкорожденных нет вкуса? Я помню, как смотрел на нее мой муж…

Ее муж даже не взглянул на меня. Ни разу. Ни на меня, ни на Лирику. Всему виной лишь воспаленная фантазия этой высокородной стервы. Все мои грехи — лишь плод ее больного воображения. Только я, я — настоящая!

Высокородная стерва вернулась к Радану:

— Иди, давай.

Смотритель молчал.

— Ну же! Я приказываю.

Радан поднял голову, посмотрел прямо ей в лицо:

— Я не имперский палач, госпожа… — и взгляд, и тон были неожиданно твердыми.

Урсула поджала губы, выдрала хлыст из его рук:

— Ты безвольное ничтожество, Радан. Кажется, ты не стоил моего прощения, я поторопилась.

Он промолчал, лишь склонил голову. Но тут же отвернулся, не желая смотреть на меня. Он ублюдок, раз связался с этой стервой, но он чуть лучше, чем можно было бы подумать. Даже если им руководила всего лишь трусость…

Можно ли подготовиться к боли? К такой — никогда. Она доставала до внутренностей, прошивала насквозь. Сейчас я хотела, чтобы Радан был прав. Чтобы я не выдержала. Больше не на что было надеяться. Я бы многое отдала, чтобы на месте этой полоумной стервы оказался ублюдок, который истязает Финею. Любой мужчина казался сейчас милосерднее моего палача. Мама как-то сказала, что женщины — самые жестокие в мире создания. И безжалостнее всего они к таким же женщинам.

От очередного удара у меня на пару мгновений потемнело в глазах, заложило уши. Я вскрикнула, запрокинула голову. Подавилась собственным воплем. Уже не важно. Больше ничего не важно. Главное, чтобы моя жертва не была напрасной, и маме с Ирбисом позволили спокойно жить.

От следующего удара из глаз брызнули слезы. Обильно. Катились по щекам. По плечам. Холодили воспаленную спину… Не слезы — искусственный дождь. Автоматическая настройка. Еще пара мгновений, и кругом были лишь мелкие прохладные капли. Словно заливали угли костра на моем теле.

Я слышала сквозь шум воды, как визжала Урсула. Как что-то невнятно отвечал Радан. Потом инородные звуки исчезли, и остался только спасительный дождь. Долго-долго. Я посмотрела под ноги: на светло-сером камне расползлась розовая лужа. Неоднородная, подвижная. Я понимала, что это моя кровь. Вместе с ней будто вытекало сознание. Голова клонилась ниже и ниже, зрение мутилось. Последнее, что я различила — темную руку, перехватившую меня поперек талии.

Глава 30

Уже несколько часов дом гудел, будто случилось что-то непоправимое. Вибрировал от непрекращающегося нервного визга. Истерика заползала на половину отца, просачивалась в крыло Грейна. Стелилась по тайным ходам, заполняя все щели.

Что за дерьмо на этот раз?

Урсула вновь билась в припадках, рыдала, и вокруг нее суетились все — от домашнего медперсонала до последней комнатной рабыни. Лишь отец так и оставался в своем кабинете, не в силах на это смотреть, и даже распаковал стратегический запас, которым его снабжал Ледий. Дарну.

Отец так и не смог дознаться, где была эта стерва — ее рабыня-асенка либо впрямь ничего не знала, либо, что вероятнее, преданно молчала из страха перед госпожой. Боялась ее, как огня. Рабыню можно убить, но рта она не раскроет. Управляющий доложил, что платье Урсулы было влажным, будто та попала под дождь. Где ее носило? Приставленная охрана сообщила, что она доехала в личном корвете до торговых галерей в пределе Четырех лун и пробыла там несколько часов, до самой ночи. Но ничего не купила, что казалось довольно странным. Урсула, как никто, умела тратить отцовские деньги. Но задавать ей вопросы, тем более сейчас…

Отец боялся повторения прежнего кошмара, когда Урсула родила раньше срока мертвого ребенка. Чистокровного сына, как он и мечтал. Сына! Как сказали врачи, виной была чрезвычайная нервная возбудимость и любовь этой истерички к сильным успокоительным, которые она глотала, вопреки медицинским запретам по поводу и без. Триггером могло служить все, что угодно: от дуновения ветра до неосторожного взгляда — малейшая зацепка, и Урсулу уже трясло, а с губ срывалась невообразимая брань. И находиться в доме порой становилось невыносимо. Сейчас, когда эта ненормальная снова была беременна, препараты строжайше запретили. За этим запретом должны были следить все, до самого последнего раба. И, разумеется, угождать, упреждая любую блажь, лишь бы не пошатнуть ее слишком хрупкое умиротворение. Весь дом ходил на цыпочках. Отец же предпочитал как можно реже видеться с женой. Ни о какой любви, конечно, речи не шло. Он даже мог развестись на законном основании, и поводов было предостаточно, но эта ненормальная — единственная, кто почти родила ему законного чистокровного сына. Единственная из шести жен. Пий Мателлин вцепился в нее, как в последнюю возможность. Мать Грейна не принималась в расчет: не высокородная… да и женой никогда не была… Грейн не любил вспоминать об этой женщине — она продала его, почти как раба, когда ему было десять. Она не заслуживала воспоминаний. Единственное, от чего Грейн так и не смог и не захотел избавиться — от собственного имени. Отец назвал его Верком, так и представлял. Но при звуке этого чужого имени Грейн не мог сдержать омерзения, будто слышал собачью кличку. Фальшивую и неуместную. Его будто обезличивали, выправляли, лишая всего, чего только возможно. Многое в его жизни было фальшивым. Грейн хотел, наконец, определенности. Любой. Даже если утратит мифическое звание наследника.

Поначалу Грейн лез из кожи вон, чтобы быть, как они все. Одежда, манеры, жесты, образованность. Глотал необходимые науки, как