Сестринская ложь. Чужие грехи - Альма Смит

Где-то в горах — Эльвира, выплакивающая свою вину. А здесь, в этой маленькой комнатке, стояла я. С ранами, которые еще не зажили. Но и с силой, которую я в себе не подозревала.

Завтра снова на работу. Потом — выходные дома. Потом… посмотрим.

Главное — я больше не одна. И я больше не жертва. Я — Алия. Та, кто выжил. И это было только начало новой истории.

Глава 17

Прошло два месяца с тех пор, как я вернулась в город и на фабрику. Время текло медленно, как густой мед, затягивая раны, но не стирая шрамы. Жизнь разделилась на четкие отрезки. Рабочая неделя — шум цеха, стук станков, усталость в костях к вечеру. Выходные — поездка в отчий дом, тихие разговоры с матерью, молчаливые чаепития с отцом, который все еще искал способы загладить свою вину.

Ислам не сдавался. Его юрист, Камиль, продолжал атаковать, но уже не на моем поле. Отец взял этот фронт на себя. До меня доходили обрывки разговоров — про суды, про встречи с влиятельными людьми, про какие-то финансовые проверки. Отец вел свою войну, старомодную и беспощадную. Я не лезла в подробности. Мне хватало своей борьбы — борьбы с памятью, с бессонными ночами, с внезапными приступами горечи, которые накатывали в самый неожиданный момент.

Однажды, в среду, после смены, ко мне подошла Лейла. Вид у нее был взволнованный.

— Аля, там к тебе парень пришел. Симпатичный такой. Ждет у проходной.

Сердце екнуло. Халид. Только он знал, где я работаю, и мог прийти. Мы иногда переписывались короткими сообщениями — он спрашивал, как дела, рассказывал про деда, про работу. Но не виделись с тех пор, как он привез меня в город.

Я сняла халат, поправила платок и вышла. Он действительно стоял у ворот, прислонившись к своей ниве. Увидев меня, выпрямился, смущенно улыбнулся.

— Здорово. Не помешал?

— Нет. Что случилось?

— Да так… проезжал мимо. Думал, может, чаю выпьешь где. Если время есть.

В его голосе была неуверенность, которая меня тронула. Он не давил, не требовал. Просто предлагал.

— Время есть. Куда пойдем?

— Я знаю одно тихое место. Недалеко.

Мы сели в его машину. Он отвез меня в небольшой семейный кафетерий на окраине. Уютно, пахло корицей и свежей выпечкой. Мы взяли чай и пирожки с вишней.

Первые минуты сидели молча. Потом Халид сказал:

— Тетя Зара спрашивает о тебе. Передавала привет. Говорит, если надоест город — милости просим. Место за столом для тебя всегда есть.

Меня сжало в груди от тепла. Тетя Зара… ее суровая доброта была как крепкий камень, на который можно опереться.

— Передай, что я очень благодарна. И что обязательно приеду. Как-нибудь.

— Она поймет. — Он помолчал, крутя кружку в руках. — А у тебя… как тут? Не тяжело одной?

Я пожала плечами.

— Привыкла. Работа отвлекает. Да и не совсем одна. Отец… он пытается.

— Это хорошо. А тот… он больше не беспокоил?

Я поняла, что он об Исламе.

— Нет. Отец как-то прикрыл меня здесь. Но говорят, что Ислам не унимается. Судится с отцом из-за какого-то совместного бизнеса.

Халид нахмурился.

— Жадина. Ему мало того, что он тебе жизнь сломал. Еще и деньги выцарапать хочет.

— Деньги для него — все. Репутация, власть, уважение. А теперь все это пошатнулось. Он будет цепляться за последнее.

Мы говорили еще около часа. О простых вещах. О его работе в мастерской, о том, как дед Махмуд грозится переехать в горы к тете Заре, о ценах на бензин. Это был обычный, мирный разговор. Без подтекста, без боли. Я ловила себя на том, что расслабляюсь. Что улыбаюсь. И что мне это нравится.

Провожая меня до общежития, Халид вдруг остановился.

— Аля. Я… я не знаю, как это сказать. И не хочу тебя пугать или давить. Но если тебе когда-нибудь будет одиноко… или страшно… или просто нужен будет человек рядом. Позвони. В любое время. Я приеду.

Он не смотрел на меня. Глаза его были прикованы к фонарному столбу. Но в его словах была такая искренняя, простая готовность, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, Халид. Я… я запомню.

Он кивнул, сел в машину и уехал. Я стояла и смотрела вслед красным огням его задних фонарей, пока они не растворились в потоке машин.

Вернувшись в комнату, я обнаружила, что Лейла не спит. Она сидела на кровати и смотрела на меня с нескрываемым любопытством.

— Ну что? Признался? Сделал предложение?

— Лейла, что ты! Мы просто друзья. Он помог мне в трудную минуту.

— Друзья, — фыркнула она. — С такими глазами дружбы не бывает. Он на тебя смотрит, как на икону.

— Перестань, — сказала я, но без злости. Мне даже было приятно. Приятно, что кто-то может смотреть на меня не с жалостью или презрением, а с чем-то светлым.

Лежа в темноте, я думала о Халиде. Он был другим. Не как Ислам — блестящий, уверенный, умеющий подать себя. Халид был тихим, надежным, как скала. Он не обещал гор. Он просто говорил — я буду рядом, если надо. И в этой простоте была сила.

Но я не была готова. Мое сердце все еще было похоже на разбитую вазу, склеенную наспех. Любое неловкое движение — и оно могло рассыпаться снова. Я не могла впустить в свою жизнь кого-то нового, пока не разберусь со старыми осколками.

Наступили выходные. Я поехала домой. Отец встретил меня на пороге с необычно озабоченным лицом.

— Заходи. Надо поговорить.

Мы сели в гостиной. Мама принесла чай и сразу ушла, поняв, что речь о серьезном.

— Завтра суд, — сказал отец без предисловий. — Первое заседание по моему иску к Исламу. О признании брака недействительным и о возмещении морального ущерба тебе. Ты должна быть там.

У меня похолодело внутри. Суд. Публичное разбирательство. Где все детали нашей жизни вывалят на свет.

— Я… я не знаю, смогу ли.

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. И ты должна быть там. Чтобы он видел твое лицо. Чтобы судья видел, кого он пытается очернить.

В его голосе звучала непреклонность. И еще что-то… гордость. Он гордился мной. Хотел, чтобы я предстала перед всеми не как жертва, а как истец. Как сторона, требующая справедливости.

— Хорошо. Я приду.

— Юрист будет наш. Хороший