Сестринская ложь. Чужие грехи - Альма Смит

Я села на кровать. Прикоснулась к знакомому покрывалу. Вышла в окно на звезды.

Битва была выиграна. Правда восторжествовала. Но мир, который должен был наступить после победы, был тихим, пустым и очень горьким. Потому что правда не вернула мне мужа. Не вернула сестру. Не вернула отца, которого я знала. Она просто расчистила поле, заваленное обломками лжи. А строить что-то новое на нем предстояло мне одной. И это было страшнее любой войны.

Глава 16

Утро наступило серое и тихое. Я проснулась в своей старой комнате и несколько минут лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам дома. Не было слышно голоса Эльвиры. Не было слышно тяжелых шагов отца по коридору. Только тиканье часов внизу и голуби на карнизе.

Я встала, умылась. Оделась в одно из своих старых платьев — синее, простое. Оно висело на мне свободнее, чем раньше. Горы и фабрика оставили свой след.

Спустившись на кухню, я застала там маму. Она готовила завтрак. Увидев меня, она замерла со сковородой в руках. Глаза ее были красными от бессонницы, но в них светилась робкая надежда.

— Садись, дочка. Сейчас все будет готово.

Я села за стол. Через пару минут вошел отец. Он тоже выглядел помятым, но собранным. Его взгляд встретился с моим, и он кивнул молча. Сесть напротив не решился. Прислонился к притолоке.

— Ее отправили сегодня на рассвете, — сказал он, глядя в окно. — С Джамбулатом. Сказала только одно слово — прости. Больше ничего.

Я молча кивнула. Что я могла ответить? Я не прощала. Возможно, никогда не прощу. Но ненависть, которая пылала во мне все эти недели, вдруг потухла. Осталась только усталая пустота.

Завтрак прошел в тишине. Мы ели, не поднимая глаз. Звук ложек о тарелки казался оглушительно громким.

После еды отец откашлялся.

— Я позвонил Руслану Бекову. Объяснил ситуацию. Извинился. Сказал, что помолвка расторгнута по нашей вине. Он… принял это достойно. Сказал, что уже догадывался. Поблагодарил за честность.

Меня это удивило. Я думала, Руслан будет в ярости. Но, видимо, он действительно был умным человеком. И видел больше, чем мы предполагали.

— А Ислам? — спросила я.

Лицо отца ожесточилось.

— Он звонил. Требовал встречи. Говорил, что я не имею права. Что он обратится в суд, чтобы вернуть свое доброе имя. — Отец усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Пусть обращается. У меня есть кое-что для суда. Те самые записи. И показания свидетелей, которых я уже нашел. Его водитель, к примеру, оказался не таким уж верным.

Значит, отец не просто изгнал его. Он начал войну. Настоящую, мужскую. Чтобы уничтожить его репутацию в их общем кругу. Это было жестоко. Но справедливо.

— А что с… с нашим разводом? — спросила я, запинаясь на слове «нашим».

— Я уже договорился с юристом. Все будет оформлено быстро и чисто. Ты получишь свободу. И… — он запнулся, — если захочешь, можешь вернуть свою фамилию. Мусаева. Это твое право.

Мусаева. Это звучало странно. Я столько лет была женой Ислама, носила его фамилию. А теперь снова буду собой. Просто Алией.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо.

Отец кивнул и вышел, сославшись на дела.

Мама подошла, села рядом. Положила свою шершавую руку на мою.

— Как ты, родная? По-настоящему.

Я посмотрела на ее лицо, изрезанное морщинами, на глаза, полные такой глубокой материнской боли, что мое сердце сжалось.

— Я не знаю, мама. Я как будто долго шла по темному тоннелю. И вот вышла на свет. Но глаза еще болят. И не понимаю, куда идти дальше.

— Никуда не надо идти. Просто будь. Отдыхай. Заживай. Время все расставит на свои места.

Она обняла меня. И в ее объятиях я наконец разрешила себе расслабиться. Хотя бы на минуту.

День прошел непривычно спокойно. Я ходила по дому, касалась знакомых предметов, смотрела в окна. Все было тем же, но ощущалось иначе. Будто я вернулась в музей своей прежней жизни.

Вечером ко мне в комнату постучали. Вошел отец. В руках у него была небольшая шкатулка из темного дерева.

— Это… твоей бабушки. Моей матери. — Он протянул ее мне. — Она завещала отдать это тебе, когда ты выйдешь замуж. Но тогда… я не нашел нужного момента. А потом и вовсе забыл. Прости.

Я взяла шкатулку. Открыла. Внутри на бархате лежало золотое кольцо с небольшим изумрудом. Простое, изящное.

— Она говорила, что этот камень — как чистая душа. Он помогает видеть правду. — Отец горько усмехнулся. — Видимо, мне его не хватало.

Я надела кольцо на палец. Оно пришлось впору.

— Спасибо, отец.

Он постоял еще мгновение, словно хотел что-то сказать, но не решился. Потом кивнул и вышел.

Я осталась одна с кольцом на руке. Оно было прохладным и тяжелым. Как ответственность.

На следующее утро я проснулась с четкой мыслью. Я не могу сидеть здесь сложа руки. Не могу просто ждать, пока время залечит раны. Мне нужно движение. Дело.

Я спустилась вниз и объявила за завтраком:

— Я вернусь на работу. На фабрику.

Отец нахмурился.

— Зачем? Тебе не нужно. Я обеспечу тебя.

— Мне нужно не обеспечение. Мне нужно чувствовать, что я что-то делаю. Что я не беспомощная. Я привыкла работать.

Мама поддержала меня взглядом. Отец вздохнул.

— Как знаешь. Но будь осторожна. Ислам… он не оставит это просто так.

— Я знаю. Но я не могу прятаться вечно.

Я упаковала небольшую сумку с вещами. Надела то же самое платье, что и в день отъезда в горы. Но на сей раз меня провожали не молчанием, а тихими, полными надежды взглядами.

— Возвращайся на выходные, — сказала мама, обнимая меня на прощание. — Я буду ждать.

Отец стоял. Кивнул. Все.

Я вышла из дома и села на автобус. Обратно в город. Обратно к шуму, к грохоту станков, к своей кровати в общежитии.

Лейла очень удивилась, увидев меня.

— Ты вернулась! Я думала, ты уехала навсегда.

— Нет. Просто… разобралась с семейными делами.

Она хотела расспрашивать, но увидела выражение моего лица и отступила.

Работа в цеху на этот раз не казалась каторгой. Это был знакомый ритм. Предсказуемый и честный. Ты делаешь шов — получаешь результат. Никакого подвоха, никакой лжи.

Через несколько дней ко мне подошел мастер смены.

—