Сестринская ложь. Чужие грехи - Альма Смит

— Боюсь за тебя. Боюсь.

— Я уже ничего не боюсь, мама. Мне некуда падать дальше. Теперь только вверх. Или… через край.

Мы помолчали. Слышно было, как она шмыгает носом.

— Я найду, — сказала она тверже. — Как с тобой связаться?

Я дала ей номер нового телефона. Предупредила, чтобы звонила только с чужих номеров, с таксофона, если найдется. И только в крайнем случае.

— Береги себя, мама. И… спасибо.

— Прости меня, — разрыдалась она в трубку. — Прости, что не вступилась тогда. Я… я не смогла.

— Я знаю. Ты не смогла. Я не виню.

Мы положили трубки почти одновременно. Я сидела в темноте, и по лицу текли горячие слезы. Но это были не слезы слабости. Это была боль, которую наконец выпустили наружу. Как гной из раны.

Теперь нужно было ждать. И готовиться. Потому что если мама найдет что-то, это станет ключом. А если нет… Значит, придется искать другой путь. Более опасный.

На следующий день после смены ко мне подошла Лейла. Вид у нее был виноватый.

— Аля, тут… тут мужчина спрашивал про тебя. Вчера вечером. Когда тебя не было.

— Какой мужчина? — у меня похолодело внутри.

— Ну… прилично одетый. В очках. Сказал, что от родственников. Хочет помочь. Просил твой номер телефона. Я, конечно, не дала. Но он оставил свой. — Она протянула мне смятый клочок бумаги.

На нем был написан номер. И фамилия. Камиль. Фамилия показалась знакомой. Камиль… Это был двоюродный брат Ислама. Юрист. Хитрый и беспринципный.

Значит, Ислам бросил в бой своего юриста. Не грубого следопыта, а умного, который будет давить юридически, психологически. Предлагать «мирные» соглашения. Или готовить почву для чего-то более серьезного.

Я разорвала бумажку.

— Если еще придет — скажи, что я больше не живу здесь. Уехала.

Лейла широко раскрыла глаза.

— Правда? А куда?

— Не знаю. Скажи, что не знаешь.

Я видела, что она напугана. Я принесла в ее тихую, налаженную жизнь опасность и непонятные истории. Мне стало стыдно.

— Лейла, прости. У меня… сложная ситуация в семье. Лучше тебе в это не ввязываться.

Она кивнула, но в ее взгляде читалось любопытство. И страх.

В тот же вечер я купила в киоске у метро самую дешевую сим-карту. Переписала важные номера — Халида, тети Зары, анонимную почту. А старую симку выбросила в канализацию. Пусть ищут.

Новая жизнь требовала новых жертв. И новых решений. Я больше не могла ждать пассивно. Пока мама ищет флешки, нужно было действовать самой.

У меня был последний козырь. Место, о котором знали только мы с Эльвирой. Наше детское «секретное» место на чердаке старого дома бабушки в соседнем селе. Там мы в подростковости прятали дневники, безделушки. Туда же, уже взрослой, Эльвира, бывало, прятала от отца сигареты, флешки с фильмами. Если у нее было что-то, чего она боялась, но не могла выбросить, оно могло быть там.

Добраться туда было сложно. Село в стороне от главных дорог. Но возможно. На автобусе с пересадками. Это займет целый день. И риск огромный. Меня там могут узнать. Но другого выхода не было.

Я попросила у мастера смены отгул на один день — сослалась на мигрень. Она, недовольно покряхтев, разрешила.

Рано утром я вышла из общежития. На мне была самая простая, немаркая одежда, платок, закрывающий половину лица. В кармане — новый телефон, деньги, флешка-копия. И решимость, холодная, как лезвие.

Я ехала в автобусе, смотрела в окно на мелькающие поля. Я возвращалась в прошлое. Не в свой дом, где меня ждала только новая боль. А в то, что было до всей этой лжи. В наше с ней общее детство. Чтобы найти там оружие против нее же самой.

Это было горько и несправедливо. Но иного пути не было. Или я найду там последнюю улику. Или найду там свое окончательное прощание с той Эльвирой, которая была мне сестрой. И с той Алией, которая верила в честность и любовь.

Автобус трясло на колдобинах. Я закрыла глаза. Впереди был старый бабушкин дом. И чердак, полный пыли, пауков и, возможно, спрятанной правды.

Глава 14

Дорога заняла больше четырех часов. Два автобуса, потом попутка на грузовичке с арбузами. Я вышла на въезде в село. Оно почти не изменилось. Те же кривые улочки, покосившиеся заборы, запах сена и навоза. Только машин стало больше.

Я шла, опустив голову, но глаза сканировали все вокруг. Знакомые лица, знакомые дворы. Вот дом тети Саиды, она сидит на лавочке, щурится на солнце. Я свернула в переулок, чтобы не проходить мимо.

Бабушкин дом стоял на отшибе, у самого леса. После ее смерти его унаследовала мамина сестра, тетя Марьям, но она давно переехала в город. Дом стоял заколоченный, с покосившимися ставнями. Сад зарос бурьяном по пояс.

Сердце колотилось. С одной стороны — здесь мог быть ключ. С другой — я чувствовала себя вором, подкрадывающимся к собственной памяти.

Я обошла дом сзади. Окно в подсобке было разбито еще с наших времен — мы залезали через него, когда забывали ключ. Стекол не вставили. Я отодвинула паутину и влазила внутрь.

Тишина. Пыль стояла столбом в лучах света из щелей. Запах затхлости, старого дерева, мышей. Я стояла в пустой комнате, где раньше стояла бабушкина кровать, и слушала биение своего сердца.

Потом пошла на кухню. Лестница на чердак была тут же, в углу, за занавеской. Та самая, скрипучая, с шаткими ступеньками.

Я полезла. Каждая ступенька громко стонала под моим весом. Но вокруг ни души. Только воробьи шумели под крышей.

Чердак был невысоким, в полный рост можно было встать только в центре. Свет проникал через слуховое окошко, затянутое паутиной. Повсюду хлам — старые сундуки, коробки, сломанная люлька, связки журналов.

Наше «секретное» место было за печной трубой. Там между кирпичной кладкой и деревянной обшивкой была щель. Мы проложили ее тряпками, чтобы вещи не сырели.

Я подошла, опустилась на колени. Руки дрожали. Я отодвинула старую, истлевшую тряпицу.

Щель была неглубокой. Я нащупала что-то твердое. Вытащила жестяную коробку из-под леденцов. Ту самую. На крышке был наклеен выцветший единорог.

Я открыла ее.

Внутри лежала смесь детского барахла. Фантики, стекляшки, бусы, пара писем от какой-то подружки по