Сестринская ложь. Чужие грехи - Альма Смит

стрелять в прошлое. Местью, судом, гневом. Но будущее от этого не становилось светлее. Может, нужно было не стрелять, а просто развернуться и идти вперед, оставив прошлое позади? Не забывая, но и не позволяя ему управлять каждым своим шагом.

Я сидела с книгой в руках и плакала. Тихо, без рыданий. Это были слезы не боли, а освобождения. Как будто какой-то внутренний узел, затянутый до предела, наконец-то ослаб.

Вечером того же дня отец зашел ко мне.

— Я тут подумал, — сказал он, садясь на стул. — Этот дом… он слишком большой для нас с матерью. И слишком много в нем… плохих воспоминаний. Я присмотрел участок на окраине села. Рядом с лесом. Хочу построить там новый дом. Поменьше, уютнее. А этот… продать. Или сдать. Как думаешь?

Я смотрела на него и понимала — он тоже пытался начать с чистого листа. Не сбежать от прошлого, а построить новое будущее буквально на новом месте.

— Я думаю, это хорошая идея.

— Будешь приезжать в новый дом. У тебя будет своя комната. Такая, какую захочешь.

Я кивнула. Мне было приятно, что он включает меня в свои планы. Что я снова часть семьи. Не та, которую терпят, а та, с которой советуются.

Наступила осень. Листья пожелтели, потом облетели. На фабрике стало холоднее, гудел отопительный котел. Жизнь шла своим чередом.

Однажды в субботу, когда я была дома, раздался звонок в калитку. Отец пошел открывать. Вернулся с неожиданным гостем — Русланом Бековым.

Он приехал не с пустыми руками — с коробкой дорогих восточных сладостей и с серьезным лицом.

— Прошу прощения за беспокойство без предупреждения, — сказал он, поздоровавшись с матерью и со мной. — Но дело не терпит отлагательств.

Мы прошли в гостиную. Руслан отказался от чая, сразу перешел к сути.

— Я провел свое небольшое расследование. Насчет той справки, которую Ислам предоставил в суд. Она оказалась не просто подделкой. Она была куплена. Через цепочку посредников. И я нашел человека, который это организовал. Он готов дать показания. За определенную плату и гарантии безопасности.

Мы с отцом переглянулись.

— Зачем вам это? — спросил отец. — Вы уже вышли сухим из воды.

— Потому что несправедливость — это как болезнь. Если ее не лечить, она заражает все вокруг. — Руслан посмотрел на меня. — И потому что ваша дочь проявила мужество, которого многим не хватает. Она не стала мстить мне, когда могла. А просто рассказала правду. Я считаю своим долгом помочь ей сейчас.

Предложение было более чем щедрым. И рискованным для него самого.

— Вы понимаете, на что идете? Ислам может ополчиться и против вас, — сказал отец.

— Пусть пробует. Мои позиции крепче. И мои мотивы… чище. Я делаю это не для победы в суде. А чтобы восстановить справедливость. Хотя бы в этом одном, маленьком деле.

Было решено принять помощь. Руслан обещал в ближайшие дни передать контакты и доказательства нашему юристу.

Провожая его, я вышла на крыльцо.

— Спасибо вам. Огромное спасибо.

— Не благодарите. Просто, когда все это закончится, позвольте мне пригласить вас на кофе еще раз. В более спокойной обстановке.

— Обязательно, — улыбнулась я.

Он уехал. Я стояла и думала о том, как странно переплелись наши судьбы. Он мог бы стать моим шурином. А стал… союзником. Другом.

Наступила зима. Выпал первый снег, хрупкий и быстро тающий. Суд, получив новые доказательства о фальшивой справке, перенес заседание. Камиль пытался оспорить новые показания, но почва уходила у него из-под ног.

Я продолжала работать. Продолжала ездить домой. Продолжала переписываться с Халидом. Наши разговоры становились длиннее, доверительнее. Он рассказывал о своих мечтах — открыть маленькую, но свою автомастерскую в райцентре. Я делилась мыслями о книге — осторожно, намеками. Он не смеялся. Сказал — если задумала, значит, сможешь.

В один из декабрьских вечеров, когда я сидела в комнате и смотрела на падающий за окном снег, раздался звонок. Мама.

— Доченька, — голос ее дрожал. — Эльвира… она в больнице.

У меня перехватило дыхание.

— Что? Что случилось?

— Не знаю точно. Тетя Марьям позвонила. Говорит, что она пыталась… наложить на себя руки. Таблетки выпила. Спасли, слава Богу. Сейчас в реанимации.

Мир поплыл перед глазами. Несмотря на всю ненависть, на всю боль, это известие ударило с неожиданной силой. Эльвира… моя маленькая сестра, которая завидовала, предала, лгала… и теперь лежала в больнице, потому что не смогла вынести груза своего же предательства.

— Как папа?

— В шоке. Сидит, не говорит. Поехали туда, Аля. Надо ехать.

— Я выезжаю. Встретимся там.

Я бросила трубку, наскоро собралась. Лейла, увидев мое лицо, спросила — что случилось? Я, не объясняя, выбежала.

Дорога в горный аул, где жила теперь Эльвира, показалась бесконечной. Снег, темнота, скользкий серпантин. Я сидела на заднем сидении такси и смотрела в черное стекло, где отражалось мое бледное лицо.

Зачем я еду? Чтобы простить ее? Чтобы сказать, что все хорошо? Нет. Ничего не было хорошо. Но я ехала. Потому что где-то в глубине, под всеми слоями гнева и обиды, все еще жила та маленькая девочка, которая защищала свою сестренку от всех напастей. И эта девочка не могла не поехать.

Мы приехали под утро. Больница оказалась крошечной, на две палаты. Тетя Марьям, суровая и осунувшаяся, встретила нас в коридоре.

— Жива. Врачи говорят, опасность миновала. Но состояние тяжелое. И не столько физическое, сколько… душевное.

Отец стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Мама плакала. Я подошла к дверям реанимации. Через маленькое окошко увидела ее.

Эльвира лежала на койке, бледная, почти прозрачная. К руке были подключены капельницы. Глаза закрыты. Она казалась такой хрупкой, такой сломанной. Никакой злобы, никакого расчета. Просто несчастный, потерянный ребенок.

Меня пустили к ней ненадолго. Я села на стул рядом. Смотрела на ее лицо. И впервые за много месяцев не чувствовала ненависти. Только бесконечную, всепоглощающую жалость. И вину. Да, вину. Потому что я, старшая, не уберегла. Не уберегла ее от самой себя.

Она открыла глаза. Увидела меня. Сначала в них был испуг. Потом стыд. Потом слезы.

— Аля… — прошептала она еле слышно. — Прости… прости меня…

Я взяла ее холодную, беспомощную руку.

— Молчи. Не сейчас. Выздоравливай.

— Я не могу… Я не могу так жить… Все знают… Все презирают… Даже он… Ислам… он бросил меня. Сказал, что я обуза. Что