Сестринская ложь. Чужие грехи - Альма Смит

— Отец, — сказала я. — Спасибо. За все. За этот дом. За то, что поверил. В конце концов.

Он положил тяжелую руку мне на плечо.

— Это я должен благодарить. За то, что ты осталась моей дочерью. Несмотря ни на что.

В этот момент из-за угла вышла мама, а за ней — Эльвира. Она шла медленно, но сама. Несла корзину с едой для рабочих. Увидев нас, улыбнулась — робко, но искренне.

И вот мы стояли вчетвером на пороге нового дома. Семья. Не идеальная, не цельная, со шрамами и трещинами. Но настоящая. Та, что прошла через огонь и не рассыпалась. А, может, стала только крепче.

Я посмотрела на их лица — на сосредоточенное лицо отца, на уставшее, но спокойное лицо матери, на осторожное, начинающее оживать лицо сестры. И поняла, что моя история — не только история предательства и мести. Это была история возвращения. Возвращения к себе. К своей семье. К жизни.

А где-то в городе в мастерской работал человек, который стал мне опорой. В издательстве, возможно, кто-то читал мою рукопись. На фабрике ждал мой станок. И в блокноте — пустые страницы для новой истории.

Я глубоко вдохнула воздух, пахнувший талым снегом и древесной смолой. Боль ушла. Осталась только память и сила, которую она дала. И тихая, уверенная радость от того, что впереди — целая жизнь. Моя жизнь. И я готова была прожить ее. Не как жертва. Не как судья. А просто как Алия. Которая выжила. Которая простила. Которая любит и будет любима.

И это был самый главный финал и самое важное начало.

Глава 19

Лето пришло неожиданно и властно. Однажды проснулась — и уже душно, с улицы доносится шум машин и запах нагретого асфальта. В городе стало тяжело дышать. Я с нетерпением ждала выходных, чтобы уехать в село, к отцу, на стройку нового дома. Там, на пригорке, еще чувствовалось дыхание леса, и вечера были прохладными.

Халид часто звал меня к себе в мастерскую. Теперь это было не просто гаражное помещение, а полноценный автосервис с вывеской «Мастерская Халида». Клиентов становилось все больше — по рекомендациям, по сарафанному радио. Он работал с утра до позднего вечера, но всегда находил время, чтобы отвезти меня домой после работы или просто позвонить, спросить, как дела.

Наши отношения были странными. Не дружба, но и не страсть. Что-то теплое и устойчивое, как прочный мост, построенный через бурную реку. Мы не говорили о чувствах, не строили планов. Просто были рядом. И этого хватало.

Однажды вечером мы сидели на стареньком диванчике в его крохотной каморке при мастерской. Пили чай с мятой, купленной у бабушек на рынке.

— Рукопись твою читал еще раз, — сказал Халид неожиданно. — Тот отрывок, что ты дала. Сильно. Мой друг, Саид, который в типографии работает, прочитал — аж прослезился. Говорит, у них начальница такая же была, жизнь сломала мужику.

Я смутилась. Делиться текстом с Халидом было одно. Но чтобы кто-то еще… Это было как выставить душу на всеобщее обозрение.

— Не надо было показывать…

— А почему? Правда же. И написано честно. Людям такое нужно. Чтобы знали — они не одни.

— А если узнают, что это про меня? Про нашу семью?

— Узнают — значит, судьба. И пусть знают. Ты же не соврала ничего. Все как было.

Он был прав. Но страх все равно сидел глубоко внутри. Страх осуждения, пересудов, жалости. Я ненавидела жалость больше всего.

Через несколько дней позвонил Руслан Беков. Голос его звучал оживленно.

— Алия, привет. Новости есть. Мой знакомый в издательстве заинтересовался вашей историей. Говорит, рынок сейчас такой литературы требует — правдивой, жесткой, про наши реалии. Хочет встретиться. Обсудить.

У меня перехватило дыхание.

— Встретиться? Со мной?

— Ну да. Он редактор. Серьезный мужик. Говорит, нужно немного доработать текст, привести в литературный вид. Но основа — мощная. Готовы?

Я посмотрела на свой блокнот, лежащий на столе. На обложке были пятна от чая и пометки на полях. Это была часть меня. Отдать ее в чужие руки…

— Готовы, — сказала я, пересилив дрожь в голосе.

— Отлично. Договоримся на следующей неделе. Я буду с вами, если нужно.

Я поблагодарила и положила трубку. Руки дрожали. Это было по-настоящему страшно. Страшнее, чем идти в суд. Потому что в суде я защищалась. А здесь — открывалась.

В пятницу я поехала в село. Новый дом уже обрел форму. Стены оштукатурены, вставлены окна, положен черновой пол. Отец встретил меня на пороге в запыленных рабочих штанах, но с сияющими глазами.

— Заходи, смотри. Комнату твою уже грунтовкой покрыли. Завтра красить будем. Какой цвет хочешь?

Я прошлась по пустым, светлым комнатам. Эхо гулко отдавалось от стен. Здесь еще не было памяти. Ни хорошей, ни плохой. Чистый лист.

— Не знаю. Что-нибудь светлое. Теплое.

— Сделаем, — кивнул он. — Мать с Эльвирой в старом доме, вещи перебирают. Решаем, что брать, что нет. Иди к ним, помоги.

Я пошла по знакомой дороге к старому дому. Он стоял такой же, каким был всегда, но теперь казался меньше, каким-то поникшим. Как будто знал, что его скоро покинут.

Внутри царил хаос. Коробки, сумки, разбросанные вещи. Мама, закутанная в старый платок, сидела на полу посреди гостиной и перебирала фотографии. Эльвира стояла на стуле, снимала со стены ковер.

Увидев меня, мама улыбнулась устало.

— Приехала, хорошо. Помоги разобрать эту гору. Решаем — что в новый дом брать, что продать, а что и вовсе выбросить.

Я присоединилась. Мы молча перебирали вещи. Старую посуду, книги, постельное белье. Каждый предмет вызывал воспоминание. Вот тарелка, с которой мы ели в детстве. Вот книга, которую читала вслух бабушка. А вот…

Я наткнулась на маленькую шкатулку. Знакомую. Ту самую, в которой когда-то лежали наши с Эльвирой детские сокровища. Я открыла ее. Пусто. Только на дне валялась одна старая, потертая стекляшка — синяя, в форме сердца. Я взяла ее в руки. Помнила, как мы нашли ее на дороге, когда были маленькими. И как делили — кому достанется. В итоге решили хранить вместе.

Эльвира слезла со стула, подошла. Увидела стекляшку в моей руке. Ее лицо дрогнуло.

— Помнишь?

— Помню.

— Жалко было отдавать тебе. Всегда хотела ее себе. Из-за этой ерунды чуть не подрались.