Сестринская ложь. Чужие грехи - Альма Смит

Мы сидели на ее чистом дворе, пили чай из самовара, смотрели, как горы купаются в багрянце заката. И я думала о том, какой долгий и трудный путь мы прошли. От лжи и предательства — к правде и прощению. От ненависти — к любви. От разобщенности — к настоящей семье.

И я знала, что впереди нас ждут еще испытания. Но теперь я была уверена — мы справимся. Потому что у нас есть друг друга. И есть правда, которая, как сказала тетя Зара, тяжела, как булыжник. Но если нести ее вместе — она становится не грузом, а фундаментом. Фундаментом новой жизни, которую мы построили своими руками. И в этой жизни было место всему — и памяти о боли, и радости настоящего, и надежде на будущее.

Я взяла руку Халида. Он сжал мои пальцы в ответ. Эльвира улыбнулась нам через стол. Отец что-то тихо говорил матери, и она кивала.

Закат догорал. Начиналась ночь. Но мы не боялись темноты. Потому что знали — утро обязательно наступит. И оно будет светлым.

Глава 20

Прошло пять лет. Не пять месяцев, не пять сезонов. Целых пять лет другой жизни. Иногда, просыпаясь утром в своей комнате в доме Халида, я лежала и слушала тишину. Она была теплой и живой. В ней слышалось ровное дыхание мужа рядом, доносившийся из соседней комнаты смех нашей дочери Самиры, бульканье чайника на кухне, куда мама уже вставала готовить завтрак. Эти звуки сплетались в мягкую, уютную мелодию, которую я слушала, как самую драгоценную музыку. И каждый раз мысленно благодарила ту Алию, которая когда-то нашла в себе силы не сломаться. Она проложила путь к этому утру.

Наш дом, который Халид когда-то строил своими руками, давно обжился. Стены, пахнувшие когда-то свежей краской, теперь пахли хлебом, травами, детскими книгами. В углу гостиной стоял мой письменный стол, заваленный бумагами, черновиками, письмами читателей. Рядом — этажерка с моими книгами. Их было уже три. Первая — та самая, «Сестринский долг». Вторая — о выздоровлении, о том, как по камушкам собирать себя заново. Третья — сборник небольших повестей о разных женщинах нашего края, их тихом героизме. Она только что вышла и лежала стопкой, пахнущая типографской краской.

Я встала, накинула халат. В коридоре столкнулась с Эльвирой. Она жила у нас уже год, с тех пор как ее маленькое ателье в райцентре переросло в полноценный Дом моды «Эльвира», и ей потребовалась большая мастерская и показной зал в городе. Она переехала, но свою комнату в отчем доме в селе сохранила. Часто моталась между городом, селом и нашим домом. Сейчас она была в пути — в руках чемодан, под глазами легкая усталость, но в глазах — знакомый, деловой блеск.

— В шесть утра уже на ногах? — улыбнулась она, поправляя шарфик на шее.

Она вышла, щелкнула дверью. Я пошла на кухню. Мама уже хлопотала у плиты. Запах жареной лепешки и травяного чая разносился по всему дому. Самира сидела на своем высоком стульчике и старательно, двумя руками, доедала ложкой кашу. Увидев меня, просияла.

Я налила себе чаю, села рядом с дочкой. Смотрела, как она сосредоточенно управляется с ложкой, и думала о том, как странно устроена жизнь. Пять лет назад я не могла представить себе такого утра. Не могла представить, что буду сидеть на своей кухне, смотреть на дочь и чувствовать не разрывающую душу пустоту, а спокойное, глубокое счастье. Что моя сестра, которая когда-то была источником самой страшной боли, станет моим близким другом и деловым партнером. Что мама будет жить с нами, помогая растить Самиру, и ее глаза наконец-то утратят тот вечный испуг. Что отец…

Отец жил в селе, в том самом новом доме. Но он был здесь постоянным гостем. Почти каждый день привозил что-то — свежие овощи со своего огорода, мед от соседа-пасечника, игрушки для Самиры. Он и мама официально так и не сошлись обратно — слишком много было пережито, слишком изменились они оба. Но они нашли новый формат — уважительная дружба, забота о внучке, совместные решения по семейным вопросам. Им так было комфортнее. И это было главное.

После завтрака я отвела Самиру в садик, который был в двух шагах от дома. Вернулась, уселась за письма. Их приходило много. От женщин в основном. Молодых и не очень. Они писали о своих историях. О предательстве, о лжи во имя «чести семьи», о тирании отцов или мужей, о молчаливой покорности матерей. Некоторые спрашивали совета. Некоторые просто благодарили — за то, что я нашла слова, которых им не хватало. Я читала каждое письмо и отвечала. Не давала готовых рецептов — откуда мне знать, как поступить в чужой жизни. Просто писала — вы не одни. Ваша боль имеет право на существование. И у вас есть право на правду. Даже если она всех вокруг ранит.

Иногда эти письма выматывали. Возвращали в ту пропасть, из которой я с таким трудом выбралась. Тогда я закрывала ноутбук, шла в мастерскую к Халиду. Садилась на старый стул в углу и смотрела, как он работает. Сосредоточенный, точный в движениях. Звук инструментов, запах масла и металла — это был мой якорь. Он чувствовал мое состояние, не засыпал вопросами. Просто подходил, мыл руки, наливал мне чаю из своего вечного термоса. И мы молча сидели, пока тревога не отступала.

— Тяжело? — спрашивал он тогда.

Он никогда не говорил «оставь это», «займись чем-нибудь приятным». Он понимал, что