Сестринская ложь. Чужие грехи - Альма Смит

о страхе разоблачения и о том, как этот страх превратился в жестокость. Ее текст был еще сырее, еще болезненнее моего. Но в нем тоже была правда. Горькая, неприкрашенная правда предателя.

Мы иногда обсуждали это по телефону. Голос у нее был тихим, но твердым.

— Ты не представляешь, как трудно это писать. Каждое слово — как нож. Но я должна.

— Я понимаю. У меня так же.

— Мы с тобой, как два сапера, которые разминируют одно и то же поле. С разных сторон.

Эта метафора оказалась точной. Мы действительно разминировали поле нашей общей жизни, засоренное минами лжи, обиды и боли. Чтобы можно было по нему ходить, не боясь взорваться.

К концу лета новый дом был готов. Мы переехали в него в последние дни августа. Скромно, без шума. Просто занесли мебель, расставили вещи. Моя комната получилась светлой, желтого теплого цвета. Я поставила письменный стол у окна — для работы над книгой. На подоконник — горшок с геранью, подаренный мамой.

Первая ночь в новом доме. Я лежала в своей кровати и прислушивалась к тишине. Она была другой. Не гнетущей, как в старом доме. А мирной. Как будто стены уже впитали в себя наши надежды на лучшее и теперь охраняли наш покой.

Утром мы собрались за большим обеденным столом — впервые в новом качестве. Отец сказал короткую речь.

— Вот и переехали. Слава Богу. Старое осталось позади. Теперь тут наш дом. Наша крепость. Будем жить честно. Друг друга уважать. И помогать. Как и положено семье.

Мы выпили чаю. И жизнь пошла своим чередом.

Осенью пришло известие — Ислам продал свой бизнес в нашем районе и уехал в другой регион. Судя по всему, репутация его была окончательно подорвана, и делать здесь ему было больше нечего. Камиль, его юрист, тоже сменил работу, ушел из большой фирмы в какую-то контору попроще. Их эпоха в нашей жизни закончилась.

Я уволилась с фабрики. Решила полностью посвятить себя книге и помощи по дому. Отец не возражал. Сказал, что я заслужила право заниматься тем, что нравится.

Работа над рукописью шла полным ходом. Ирина, редактор, была довольна. Эльвира закончила свою часть и отдала мне на прочтение. Это была исповедь, от которой холодело внутри. Но я не стала ничего править. Это был ее голос. Ее правда.

Как-то раз, в один из октябрьских дней, когда за окном лил холодный дождь, ко мне в комнату зашла мама. Она принесла чай и села на краешек кровати.

— Доченька, я хочу тебе кое-что сказать. Про то время… когда все случилось. Я тогда… я не защитила тебя. Я знала, что ты не способна на такое. Чувствовала сердцем. Но испугалась. Испугалась гнева отца, скандала, позора. И промолчала. Прости меня. Если бы я тогда вступилась… может, все сложилось бы иначе.

Я смотрела на ее лицо, изрезанное морщинами, на глаза, полные слез. И поняла, что она мучилась все это время не меньше моего.

— Мама, не надо. Я не виню тебя. Ты была между двух огней. И выбрала как могла. Главное, что сейчас мы вместе. И все хорошо.

— Спасибо, что прощаешь. — Она обняла меня, и мы сидели так молча, пока чай не остыл.

Халид стал частым гостем в нашем новом доме. Отец принимал его уважительно, как человека дела. Мама старалась накормить повкуснее. Эльвира сначала сторонилась, потом привыкла. Они могли говорить о музыке, о фильмах — оказалось, у них похожие вкусы.

Я видела, как Халид смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. В его взгляде была не только нежность, но и гордость. Гордость за меня. И это было дороже любых признаний.

Однажды вечером, когда мы остались одни на кухне, он сказал:

— Я купил тот участок, что рядом с моей мастерской. Небольшой. Хочу построить там дом. Не сейчас. Через год, может, два. Но уже планы рисую.

— Это здорово. Мечта сбывается.

— Алия, — он взял мою руку. — Когда дом будет готов… Я хочу, чтобы ты в нем жила. Со мной. Если захочешь, конечно.

Я не ответила сразу. Смотрела на наши сплетенные пальцы. Его — грубые, в царапинах и засохшем масле. Мои — более тонкие, но тоже с трудовыми мозолями от фабрики и от ручки.

— Я не готова сейчас дать ответ. Мне нужно… дописать книгу. Поставить точку в той истории. И только потом… начинать новую.

Он кивнул, не разочаровавшись.

— Я подожду. Я же сказал — сколько нужно.

Рукопись была готова. Мы с Ириной вычитали последние правки, отправили в верстку. Артур, редактор, назначил дату выхода книги — начало марта. К Международному женскому дню, как он выразился, «в тему».

В конце февраля пришел первый сигнальный экземпляр. Небольшая книга в твердой обложке темно-синего цвета. Название — «Сестринский долг. Исповедь двух». Имена — Алия и Эльвира Мусаевы.

Я держала ее в руках и не могла поверить. Это была она. Моя боль, моя правда, моя победа — в виде аккуратного томика. Эльвира, когда увидела свою фамилию на обложке, расплакалась. Но это были слезы облегчения.

Отец взял книгу, долго листал, читал отдельные абзацы. Потом положил на стол и тяжело вздохнул.

— Молодцы. Обе. Честно написано. Теперь пусть люди читают. Учатся на чужих ошибках. Своих и так хватает.

Презентацию книги решили провести в городской библиотеке. Скромно, без пафоса. Пригласили местных журналистов, знакомых, всех, кому была интересна тема. Я ужасно нервничала. Эльвира и вовсе хотела отказаться в последний момент, но я уговорила ее. Сказала, что мы должны сделать это вместе. Как и договорились.

Зал библиотеки был заполнен не полностью, но людей пришло достаточно. Я увидела знакомые лица — Руслана Бекова, начальника цеха с фабрики, Халида с его друзьями, тетю Зару, которую специально привезли из горного аула. Были и незнакомые — в основном женщины, разного возраста.

Когда вышла на сцену, у меня подкосились ноги. Но я увидела в первом ряду отца. Он сидел прямо, смотрел на меня и кивнул. Как тогда, в суде. И стало легче.

Я рассказала коротко о книге. О том, почему мы решились на этот шаг. Потом слово дали Эльвире. Она говорила тихо, в микрофон, запинаясь. Говорила о зависти, о слабости, о раскаянии. Люди в зале слушали, затаив дыхание. Некоторые женщины плакали.

После выступления был вопрос от журналистки местной газеты:

— Не боитесь ли вы, что эта книга снова всколыхнет