Сестринская ложь. Чужие грехи - Альма Смит

На следующий день, во время обеденного перерыва, мне позвонила мама. Сквозь слезы и облегчение она сказала, что Эльвира все рассказала. Подробно, без утайки. И подписала протокол. Тимур был поражен — такие чистосердечные признания встречаются редко. Особенно в делах о семейных дрязгах.

Дело приняло новый оборот. Показания Эльвиры, подкрепленные ее нынешним состоянием и заключением врачей о стрессе, ложились тяжелым грузом на чашу весов. Фальшивая справка, показания свидетелей со стороны отца, а теперь и признание второй стороны — все это создавало картину продуманного, жестокого обмана.

Суд назначил окончательное заседание через месяц. Ислам и Камиль, видимо, почувствовали, что земля уходит из-под ног. По отцу, они пытались выйти на контакт — предлагали «полюбовное соглашение», отказ от всех исков с их стороны, если мы отзовем наши. Отец, посоветовавшись со мной, отказал.

— Мы прошли слишком много, чтобы теперь отступать, — сказал он. — Пусть идет до конца. Пусть все увидят, кто он такой.

Тем временем жизнь вокруг нас медленно менялась. Я познакомилась с мастерской Халида. Это действительно было небольшое помещение в гаражном массиве, пахшее маслом, металлом и его трудом. Он с гордостью показывал оборудование, рассказывал о планах. Я видела огонь в его глазах, когда он говорил о деле своей жизни. Это было похоже на то, как я чувствовала себя, когда писала в блокнот.

Мы стали видеться чаще. Не как влюбленные, а как друзья, которым хорошо вместе. Он мог заехать после работы, отвезти меня в кафе, или мы просто гуляли по промерзшему парку, разговаривая обо всем на свете. С ним не нужно было притворяться или держать оборону. Он принимал меня такой, какая я была — с моим тяжелым прошлым, с моими тихими вечерами за письмом, с моими внезапными приступами грусти.

Как-то раз, когда мы пили чай у него в мастерской, сидя на старых автомобильных сиденьях, он спросил:

— А что будет, когда суд закончится? Когда все это… уляжется?

Я задумалась. Раньше я не могла мыслить дальше следующего дня, следующей схватки. А теперь…

— Не знаю. Продолжать работать. Писать. Может, попробовать поступить на курсы. Литературные или просто какие-нибудь. Мне нравится, когда из слов складывается что-то целое.

— Это хорошо. У тебя должен быть свой путь. Не тот, что тебе навязали. И не тот, что ты выбрала от безысходности. А свой собственный.

Его слова были простыми, но они попали точно в цель. Да, я хотела свой путь. Не путь обиженной жены, не путь мстительной сестры, не путь покорной дочери. Просто путь Алии. Кто она такая — я еще толком не знала. Но очень хотела узнать.

В один из выходных я поехала с отцом посмотреть на стройку нового дома. Участок был на пригорке, у самого леса. Снег лежал ровным слоем, и на нем уже были видны следы разметки фундамента. Отец, в старой телогрейке и валенках, с горящими глазами показывал мне планы.

— Вот тут будет большая кухня-гостиная, с окнами в сад. Здесь — твоя комната. Отдельный вход на веранду сможешь сделать, если захочешь. А тут — для матери комната пошире, чтобы солнце с утра било.

Он говорил с таким увлечением, какое я не видела у него с тех пор, как была ребенком. Он строил не просто дом. Он строил новое начало. Место, где не будет лжи, где стены не будут помнить скандалов и слез.

— Красивое место, — сказала я.

— Да. И чистое. Как лист бумаги. — Он посмотрел на меня. — И для тебя место здесь всегда будет. Даже если ты выйдешь замуж, разъедешься. Твоя комната будет ждать.

Я кивнула, чувствуя комок в горле. Это было его прощение. Не на словах, а в камне и дереве.

Вернувшись в город, я зашла в больничное отделение, где теперь работала психотерапевтом для Эльвиры. Врач, немолодая женщина с мягким голосом, сказала, что прогресс есть. Медленный, но есть. Эльвира начала говорить о чувстве вины, а не просто отрицать все. Это был важный шаг.

— Она часто спрашивает о вас, — сказала врач. — Говорит, что вы сильная. И что она хочет когда-нибудь стать хоть немного похожей на вас.

Эти слова застали меня врасплох. Я никогда не думала о себе как о сильной. Я просто выживала. Но, возможно, для того, кто сломался, даже простое выживание кажется подвигом.

Когда я пришла к Эльвире, она как раз заканчивала сеанс с психологом. Выглядела уставшей, но более собранной.

— Как ты? — спросила я.

— Устала. Голова болит от всех этих разговоров. Но… стало легче. Как будто камень с души по кусочкам откалываю.

— Это хорошо.

Она помолчала, смотря в окно на серое небо.

— Аля, а ты… ты будешь снова выходить замуж?

Вопрос был настолько неожиданным, что я растерялась.

— Не знаю. Не думала об этом.

— А он… Халид. Он хороший.

— Да. Он хороший.

— Он на тебя смотрит… как Ислам никогда не смотрел. Без расчета. Просто радуется, что ты есть.

Меня тронула ее наблюдательность. И то, что она вообще способна была сейчас думать о чьем-то счастье, кроме своего собственного горя.

— Возможно. Но мне пока нужно побыть одной. Разобраться в себе.

— Понятно. — Она вздохнула. — А я… я, наверное, никогда уже не выйду. Кому я такая нужна?

— Не говори так. Ты исправишься. Вылечишься. И жизнь наладится. Просто нужно время.

— Много времени, — грустно улыбнулась она. — Целая вечность.

Мы сидели молча, и в этой тишине не было прежней вражды. Была только печаль и усталость двух сестер, которые прошли через ад и теперь медленно, пошатываясь, выбирались из него. Каждая своей дорогой.

Наступил день финального судебного заседания. Я не пошла. Решила остаться в городе. Отец поехал один, сказав, что этого достаточно.

Я целый день провела в мастерской у Халида. Помогала ему, вернее, мешала — подавала инструменты, протирала детали, варила кофе. Мне нужно было быть занятой физически, чтобы не думать о том, что происходит в зале суда.

Под вечер позвонил отец. Голос его звучал устало, но с большим облегчением.

— Все. Решение вынесли. Брак признан недействительным по вине Ислама. С него взыскана компенсация морального вреда в твою пользу. И… ему назначен штраф за предоставление подложных доказательств. Камиля отстранили от дела, на него заведено дисциплинарное производство.

Я слушала, и внутри все обмякло. Не было радости победы. Был только глубокий, всепоглощающий покой.