Бывший муж. Я отомщу за боль - Александра Стрельцова

Я полюбила его. Задолго до сегодняшнего дня. Глупо, слепо, постепенно. А я была так одержима призраками прошлого, так зациклена на чёрной дыре своей боли, что не заметила, как в мою мёртвую пустыню проросли живые ростки. Я их не поливала. Я их вытаптывала своей ложью, своим расчётом, своей грязной игрой. А они росли. Просто потому, что он был рядом. Потому что он был.

И теперь я сама, своими руками, взяла и вырвала эти ростки с корнем. Затоптала наше хрупкое, настоящее счастье ради призрачной, ядовитой иллюзии справедливости.

Дура! Идиотка! Слепая, бестолковая дура!

Внутри завыло от этой мысли, от осознания всей чудовищной, необратимой ошибки. Боль была острой, физической. Гораздо острее, чем боль от предательства Саши. Она была схожа с той, что я испытала, когда потеряла малыша.

Я поднялась с дивана. Ноги подкашивались, но я заставила их двигаться. Я не могла остаться здесь, в этом кабинете, пропитанном запахом его последнего разочарования. Я вышла в пустой зал ресторана. Официанты украдкой поглядывали на меня, шептались. Мне было всё равно.

Я вышла на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не прочистил голову. Я села в свою машину и просто поехала. Без цели. Пока не поняла, что еду к единственному месту, где меня примут любой. К Вере.

Дверь открылась почти сразу, будто она ждала. Увидев моё лицо, она не стала спрашивать. Просто впустила внутрь, сняла с меня пальто, провела на кухню, усадила за стол. Поставила передо мной кружку с чем-то горячим, но я даже не почувствовала запаха.

— Крис, родная, что случилось? Где Данн?

Её тихий, полный тревоги вопрос стал той последней каплей, которая обрушила плотину.

Из горла вырвался нечеловеческий, сдавленный звук. Потом другой. Потом меня просто затрясло. Слёзы хлынули водопадом, горячие, бесконечные, сметающие всё на своём пути. Я не рыдала — я выла. На всю квартиру, спрятав лицо в ладони, а потом просто уткнувшись лбом в холодную столешницу.

— Всё… всё з-за-кончалось, Вера! — я выкрикивала слова сквозь рыдания, захлёбываясь слезами и соплями. — Я в-всё ему р-рассказала! Он ушёл! Он н-ненавидит меня! И я… я его люблю! Я его люблю, а я всё испортила! Я сама! Я дура! Я всё п-потеряла!

Я била кулаком по столу, не чувствуя боли. Всё, что копилось годами — боль, злость, страх, а потом и эта ослепляющая, запоздалая любовь — вырывалось наружу в неконтролируемой, детской истерике.

Вера не пыталась меня успокоить. Она просто села рядом, обняла за плечи и крепко, почти болезненно прижала к себе, давая выплакаться. Она гладила меня по спине, по голове, шепча что-то успокаивающее, бессвязное: «Всё выльется… всё будет… держись, сестрёнка…».

Я плакала, пока не кончились силы. Пока не осталась одна пустая, ноющая оболочка, безмолвная и опустошённая. Слёзы сменились глухими, прерывистыми всхлипами. Я сидела, уткнувшись носом в её плечо, и смотрела в одну точку на полу.

— Он не вернётся, — прошептала я уже тихо, голос был сорванным, чужим. — Он такой… гордый. Честный. А я… я его обманывала. Использовала.

Вера отстранилась, взяла моё лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. Её глаза были тоже влажными.

— Слушай меня, Кристина. Да, ты совершила огромную ошибку. Чудовищную. Но ты не Марина. Ты не делала этого со зла. Ты была сломлена. Ты шла за своей болью, как слепая. А он… Данн. Если он действительно тебя любит, как ты говоришь, то он это поймёт. Не сразу. Но поймёт. Любовь не только про идеальных людей. Она и про то, чтобы прощать друг другу чудовищные ошибки.

— А если не поймёт? — спросила я, и в голосе снова задрожали слёзы.

— Тогда… — Вера тяжко вздохнула. — Тогда придётся жить с этим. Но ты уже не та, что была два года назад. Ты выжила тогда. Выживешь и теперь. С ним или без него.

Я знала, что она говорит правду. Но от этой правды не становилось легче. Потому что теперь я знала, каково это — быть по-настоящему любимой и любить по-настоящему. И знать, что, возможно, именно ты своими руками разбила этот хрупкий, бесценный дар.

Я осталась у Веры. Лежала на диване под тёплым пледом, смотрела в потолок и слушала, как в соседней комнате тихо возится Миша. Жизнь шла своим чередом. Только моя жизнь остановилась на том пороге, через который ушёл Данн. И я не знала, найдёт ли он в себе силы когда-нибудь вернуться.

*****

Несмотря на ком в горле и трепет в каждой клетке, усталость и стресс взяли своё. Я провалилась в тяжёлый, беспросветный сон прямо на диване у Веры, под тем самым пледом, что пах детством и безопасностью. Меня не будили ни кошмары, ни мысли — тело просто отключилось, пытаясь восстановить хоть какие-то силы.

Я проснулась поздно. Солнце уже высоко било в окна. В квартире было тихо. Миша, как выяснилось, уже в садике. На кухне за столом сидели Вера и Борис. Они говорили вполголоса, но замолчали, когда я появилась в дверях.

Борис посмотрел на меня. Не с осуждением, а с той усталой, взрослой жалостью, которая иногда больнее любого гнева. Он покачал головой, отодвинул стул, встал и, не говоря ни слова, крепко обнял меня. Обнял по-братски, по-отцовски, прижав к своей широкой груди.

— Глупая ты, сестрёнка, — тихо сказал он мне прямо в макушку. — Очень глупая. Не стоило того делать.

Он не стал разглагольствовать о мужской солидарности, не стал защищать Данна, хотя, наверное, мог. Он видел, во что превратили меня два года назад Саша с Мариной. Видел обломки, которые они оставили. И теперь, наверное, видел, как я сама, своими руками, создаю новые обломки из своего же счастья. Его упрёк был не в защиту кого-то, а в защиту меня. От меня самой.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова, и высвободилась из его объятий. Выпила чашку чёрного кофе, который Вера налила мне. Он обжёг губы и желудок, но не прогнал тошнотворную тяжесть в груди. Еда вызывала отвращение. Каждый кусок казался чем-то мерзким. Как я могу есть, дышать, жить, когда там, в неизвестности, решается судьба всего, что теперь имело для меня значение?

Я не решалась позвонить. Каждый раз, беря в руки телефон, я представляла его ледяной голос,