Бывший муж. Я отомщу за боль - Александра Стрельцова

Взгляд прояснился, стал острым, осознающим. И в глубине его карих глаз, которые я когда-то знала наизусть, пробежала волна чего-то сложного — шока, боли, вины. Они стали тёмными, с той самой знакомой поволокой, которая бывала у него в самые серьёзные, самые откровенные моменты.

В это мгновение он напомнил мне того Сашу. Того, который смеялся над моим шуткам, того, кто прижимал ладонь к моему едва округлившемуся животу с благоговейным страхом, того, кто строил планы на будущее.

— Крис, — выдохнул он моё имя, и в этом одном слове прозвучала вся гамма.

Изумление, растерянность, и какая-то тёмная, тяжёлая надежда.

Я не ответила. Просто стояла, чувствуя, как подкашиваются ноги уже не от толчка, а от этого внезапного столкновения с живым воплощением прошлого, которое я так хотела уничтожить.

— Нам нужно поговорить, — сказал он тихо, но настойчиво. Его голос был хриплым, будто он давно не пользовался им для нормальной речи. — Наедине. Прошу.

Я увидела, как из-за его плеча выглянул Савелий. Его лицо выражало немой вопрос и тревогу. Что-то во мне, отключившееся две недели назад вместе с чувствами, сработало на автомате. Я коротко кивнула Саше, а затем, поймав взгляд Савелия, махнула ему рукой: Жди. Десять минут. Не больше.

Больше я не могла ему выделить. Ни секунды.

Мы прошли в кабинет. Его кабинет. Он закрыл дверь, и тишина, знакомая и чужая одновременно, обволокла нас. Он не сел за стол. Остановился посередине комнаты, повернулся ко мне, и слова полились из него, срываясь, торопясь, будто он боялся, что я вот-вот развернусь и уйду.

— Крис, слушай, пожалуйста. Мне нужно… я должен сказать. Я прошу прощения. За ту чудовищную, подлую сделку.

Он говорил быстро, сжав кулаки, глядя куда-то в пол у моих ног.

— Я согласился на её условия потому, что был слаб. Глуп. Мне нужны были эти деньги на долю, я видел шанс, и… и я думал, что смогу всех обмануть. Марину, её отца. Думал, возьму деньги, откроем с Савелием дело, а потом как-нибудь… как-нибудь избавлюсь от неё. Потому что любил тебя. Только тебя. И нашего ребёнка. Клянусь.

Он поднял на меня глаза, и в них была такая мука, такое отчаяние, что на секунду стало нечем дышать.

— Я не планировал бросать тебя. Никогда. Это была авантюра, тупость, расчёт на то, что я всё контролирую. А на самом деле… И когда ты нас застала… когда всё пошло под откос… я просто не знал, что делать. Включил тупого, включил подонка, чтобы самому не сойти с ума от того, что натворил. А потом… потом мы потеряли нашего малыша.

Голос его сорвался. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но было видно, как его трясёт изнутри.

Сначала у меня просто дёрнулась губа. Потом из горла вырвался короткий, резкий звук, больше похожий на лай, чем на смех. Потом ещё один. И ещё.

Я засмеялась.

Это был не смех радости или облегчения. Это был дикий, безудержный, истерический хохот, который рвался из самой глубины, из той самой чёрной дыры, что он когда-то пробил во мне. Я смеялась, глядя на его испуганное, растерянное лицо. Смеялась над его словами. Над его «любил». Над его «планировал кинуть». Над его «не знал, что делать».

— Ты… ты… — я пыталась говорить сквозь смех, но получались только обрывки. — Ты планировал? Контролировал? Ха! Ха-ха-ха!

Слёзы брызнули из моих глаз, но это были слёзы истерики, а не горя.

Мой смех становился всё громче, всё пронзительнее, переходя в какой-то животный визг. Я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.

— Два года! Два года я с этим жила! Я думала, ты её любил! Я думала, ты просто оказался тварью! А оказывается, ты был просто… ДУРАКОМ! Жалким, ничтожным дураком, который за четыре миллиона продал всё! И даже не смог провернуть эту жалкую аферу до конца! И из-за этой твоей дурости… из-за неё…

Я не смогла договорить. Смех вдруг оборвался, сменившись удушливыми всхлипами. Вся ярость, вся боль, все эти годы ожидания какого-то внятного объяснения, какой-то страшной, но хоть логичной причины — и вот оно. Банальная жадность. Глупость. Неудачная авантюра.

Не великая любовь к другой. Не предательство из-за страсти. А просто мелкая, идиотская сделка, которая пошла не по плану.

И от этого осознания было ещё больнее. Потому что всё, что я пережила, вся эта разрушенная жизнь — была не трагедией. Она была фарсом. Дешёвым, пошлым фарсом, и главным дураком котором оказался этот стоящий передо мной бледный, виноватый мужчина.

По щекам заструились слёзы точно лава. Горячая, едкая, клокочущая годами копившейся боли и гнева. Я вырвалась из кабинета, хлопнув дверью так, что стекло в ней задребезжало. Но прежде, чем выскочить, я высказала всё.

— Ты думаешь, эти твои жалкие оправдания что-то меняют? — выкрикивала я, и голос звучал не своим, сиплым от истерики тоном. — Ты променял нас на вот это! И даже не смог сделать это красиво.

Он шагнул ко мне, его лицо исказила гримаса муки.

— Крис, прошу, успокойся…

— Не подходи! — я отшатнулась, как от огня. — Никогда больше не смей ко мне прикасаться! Твои руки в крови нашего ребёнка! И в грязи! Вы с ней… вы одной грязи!

Я задыхалась, слова вылетали обрывками, но я не могла остановиться. Всё, что копилось и гноилось два года, вырвалось наружу в ядовитом потоке.

— Я желаю вам всего самого худшего! Чтобы каждый ваш совместный день был напоминанием о том, что вы построили на костях! Чтобы ваша ложь душила вас по ночам! Чтобы то, что вы назвали любовью, превратилось в такую же ненависть, какую я сейчас к вам испытываю! Вы заслуживаете друг друга! Двух змеюк в одной яме!

Я видела, как он бледнеет, как его руки беспомощно опускаются. Но жалости не было. Была только всепоглощающая, ослепляющая ярость. Я выкрикнула последнее, что пришло в голову, что-то ужасное и окончательное, и выбежала в зал.

Тишина в зале была оглушительной. Все — официанты, бармен, несколько ранних посетителей — замерли, уставившись на меня. Я, растрёпанная, с безумными глазами, задыхающаяся. Мне было плевать. Чёрт с ними, со всеми!

Я почти добежала до выхода, когда сильные руки схватили меня за плечи, мягко, но неотвратимо остановив. Савелий.