Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь

— Но она ударила! — мать не сдавалась, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

— Ударила. Один раз. В ответ на оскорбления. Вы хотите довести дело до суда? — я посмотрел на неё, потом на отца, который до этого молчал. — Я выигрываю восемьдесят пять процентов дел, госпожа Соболева. Давайте посмотрим, что скажет судья, когда увидит, что ваш «добрый мальчик» издевался над девушкой, у которой только что погиб брат. Компенсация морального вреда, расходы на адвоката, а вам — ещё и штраф за ненадлежащее воспитание. Вперёд.

Я смотрел на неё, и она опустила глаза. Отец Паши — мужчина в дорогом костюме, с тяжёлым взглядом — взял жену за локоть.

— Пойдём, — сказал он. — Разберёмся дома.

— Мы будем писать заявление! — крикнула она на выходе.

— Пишите. Я буду ждать. Но предупреждаю: после того, как я подам встречный иск, вы пожалеете.

Они ушли. Директор вздохнула, сняла очки и устало потёрла переносицу.

— Артур Сергеевич, но всё равно нам придётся сообщить в опеку. По факту драки на территории школы.

— Сообщайте, — я встал, застегнул пиджак. — Я сам им позвоню. Думаю, они поймут, что ваша школа не обеспечивает безопасность детей, позволяя травлю. А Катя защищала свою честь и память о брате. До свидания.

Мы вышли в коридор. Катя шла за мной, смотрела в пол. Я был зол на школу, на этих родителей. Всю дорогу до дома мы молчали. Она сидела на заднем сиденье, отвернувшись к окну, и я видел её отражение в стекле — бледное, усталое, с красными глазами.

Дома я закрыл входную дверь и сказал:

— Иди в свою комнату. Мы поговорим, когда я успокоюсь.

Она пошла, не споря. Я слышал, как закрылась дверь её комнаты. Я постоял у окна в гостиной, посмотрел на город — серые крыши, бесконечные улицы. Потом пошёл к бару, налил виски. Выпил залпом. Не помогло. В последнее время слишком часто пью, нужно завязывать.

Через пять минут я услышал крик. Он был глухим, приглушённым дверью, но отчётливым — испуганным, детским, не похожим на её обычные истерики.

— Нет! Не надо! Не запирайте! Я не буду! Я хорошая! Пожалуйста!

Я бросился в коридор. Голос доносился из её комнаты — она кричала, но не так, как во время скандала, когда она злилась и огрызалась. Этот крик был настоящим страхом.

Я постучал — ответа не было. Только крики.

— Катя? — я дёрнул ручку — заперто. — Открой, это я.

— Отойди! — закричала она. — Не подходи! Я боюсь! Они там!

Я выбил дверь плечом — она была не очень крепкой, межкомнатной. Замок треснул, створка распахнулась, ударившись о стену. Катя сидела в углу на полу, обхватив колени руками, и дрожала. Всё её тело сотрясала крупная дрожь, как в лихорадке. Глаза были широко открыты, зрачки расширены, дыхание частое и поверхностное.

— Катя, — я опустился перед ней на корточки, стараясь говорить тихо. — Ты меня слышишь? Это я, Артур. Ты не заперта. Дверь открыта. Смотри, я открыл дверь.

Она не смотрела на дверь. Она смотрела сквозь меня, куда-то в стену, и её губы шевелились, выплёвывая одни и те же слова:

— Не запирайте. Там темно. Я боюсь темноты. Я не буду больше. Не надо в подвал.

— Никто не запрёт тебя в подвал, — сказал я, делая голос мягче, чем когда-либо в жизни. — Ты в квартире. На двенадцатом этаже. Свет горит. Видишь? Включён свет.

Я протянул руку, коснулся её плеча, и она дёрнулась, будто от удара током, но не отпрянула. Тогда я обнял её. Она была холодной, хотя в комнате было тепло. Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо и заплакала. Впервые за всё время я слышал, как она плачет.

— Тише, — сказал я, гладя её по голове. Волосы были спутанными, жёсткими. — Тише. Я здесь. Никто тебя не запрёт.

— Они запирали меня, — прошептала она между рыданиями. — Родители. Когда напивались. Запирали в подвале. На всю ночь. Темно, холодно, крысы скребутся. Я звала Руслана, он не слышал. А я была маленькая. Я думала, что умру там.

— Теперь никто тебя не запрёт, — сказал я. — Обещаю. Даже я.

Она долго плакала, минут десять, может, больше. Я не смотрел на часы. Я сидел на полу в её комнате, обнимал её и чувствовал, как постепенно дрожь утихает, как дыхание становится ровнее, как тело перестаёт быть холодным.

Наконец она отстранилась, вытерла лицо ладонью, размазав слёзы, тушь, сопли. Выглядела она ужасно. Но хотя бы перестала дрожать.

— Я дура. Разревелась как первоклашка.

— Не дура. Ты просто человек.

Она усмехнулась и посмотрела на меня. В первый раз почти в глаза, не в подбородок, не в стену. И вдруг рассмеялась. Коротко, отрывисто, как будто не ожидала от себя.

— Что?

— Ты, — сказала она, показывая пальцем на мой воротник. — Ты так и не стёр.

Я опустил взгляд. На белой ткани, поверх пиджака — я забыл его застегнуть после того, как выбил дверь, — виднелось размытое розовое пятно. Помада.

— Чёрт… Я пытался. Влажной салфеткой.

— И как, удачно?

— Как видишь.

Она звонко засмеялась, и я невольно улыбнулся.

— Ты знаешь, — сказал я, вставая с пола и отряхивая брюки, — об этом я хотел с тобой поговорить. Но сейчас уже ладно.

— Что, на работе заметили? — спросила она, вытирая остатки слёз рукавом.

— Заметили.

— И что ты ответил?

— Сказал, что это моя подопечная.

— И поверили?

— Не уверен.

Катя покачала головой, всё ещё улыбаясь. Потом вдруг посерьёзнела.

— Ладно, — сказала она. — Ты иди работай. Мне нужно в душ.

— Да, — я повернулся к выходу, но остановился у сломанной двери. — Катя.

— Что?

— Больше не дерись в школе. Хорошо? Я понимаю, что он тебя спровоцировал. Но драками проблемы не решаются. Говори обо всём мне, я всегда буду на твоей стороне.

— Постараюсь, — сказала она. — Но не обещаю.

Несносная. Но хотя бы так...

Глава 6

Катя

Пробный ЕГЭ назначили на среду. Вся школа гудела ещё с понедельника. В коридорах только и разговоров было что о предстоящем испытании. Кто-то хвастался, что купил чёрные гелевые ручки с толщиной линии 0,5 миллиметра. Кто-то паниковал из-за калькуляторов, которые запрещены на базовой математике, и пытался вспомнить, как делить в столбик. Кто-то просто бегал по коридорам с криками «ну и пусть отчисляют» и хватался за голову.

Я сидела на подоконнике в конце коридора на втором этаже. Подоконник был широким, холодным, выкрашенным белой краской, которая уже облупилась по краям. Я поджала под себя одну ногу, вторую свесила вниз и