Пышка. Скандал для миллиардера - Айрин Лакс

Она смахивает слезинки, настолько чистые, что я удивлён: разве слёзы — это не соль, разве они не должны быть мутными?

— Я приехала к тебе. За помощью! Мне нечего было предложить, кроме себя.

Проклятье…

Она приехала отдаться. Готовая на всё.

Быть подо мной?

— Хотела лечь под меня? — спрашиваю хрипло, мысленно уже ставя её в одну из красивых и откровенных поз, в которой её задница будет вся — моя, я буду шлёпать по ней, буду тискать бёдра до синяков и грызть, кусать её всю!

— Отвечай!

— Я хотела предложить тебе — себя. В обмен на помощь. Но теперь я… поторговаться хочу. Я не помогаю этому человеку — Мамедову. А ты… поможешь с братом.

Она торгуется. Со мной.

Торгуется, как дитя!

Эта мысль вызывает у меня одновременно ярость и острое, почти болезненное желание.

Хлопаю в ладоши.

— Браво! Какая большая, сладкая мышка.

Она вздрагивает.

Я делаю шаг.

— Глупая, пышная мышка, которая сама забежала в клетку голодному коту и теперь пытается ставить условия.

Я медленно подхожу к ней, шаг за шагом, как к добыче. Она не отступает, хотя я вижу, как её зрачки расширяются. Я нависаю над ней. Чувствую тепло её тела, её запах — тот самый, чистый, деревенский, от которого у меня сразу кровь закипает. В голове вспыхивают воспоминания, которые я запрещал себе: как я прижимался к ней сзади, когда она катала тесто на кухне, её спина тёплая, мягкая, её тихий смех, когда я целовал её в шею. Как она выгибалась на моих пальцах, как стонала, кончая снова и снова, сжимаясь вокруг меня так сильно, что я едва мог дышать.

— Глупая, — говорю я тихо, почти ласково, но с тёмной усмешкой. — Кто же так торгуется? Где твой козырь, который нужно держать припрятанным в рукаве до самого последнего момента?

Она открывает рот, чтобы ответить, но я больше не могу сдерживаться.

Я хватаю её за лицо обеими ладонями и целую.

Жёстко. Глубоко. Жадно.

Мой язык — сразу до глотки.

Внутри меня мгновенно начинается война.

Хочу…

Я впиваюсь в её губы, словно голодный зверь. Они такие мягкие, тёплые, чуть дрожат под моими. Я чувствую, как она ахает мне в рот, и этот звук будто вспышка, сигнал члену стать ещё твёрже. Я углубляю поцелуй, вхожу языком, захватываю, требую. Она отвечает — сначала неуверенно, потом всё смелее, и это только сильнее разжигает меня.

Я покусываю её нижнюю губу, потом снова врываюсь языком, трахаю её рот, показывая, кто здесь главный. Её вкус — сладкий, чуть солоноватый от слёз — сводит меня с ума. Я прижимаю её к себе сильнее, чувствуя, как её полная грудь упирается мне в грудную клетку, как её бёдра прижимаются к моим.

Член стоит колом, болезненно напряжённый, и я намеренно прижимаюсь к ней бёдрами, давая ей почувствовать, что она со мной делает.

Должен остановиться!

Мои пальцы скользят в её волосы, сжимают их у корней. Я помню, как она выглядела, когда кончала на моих пальцах, — запрокинутая голова, приоткрытый рот, дрожь во всём теле. Сейчас мне хочется сорвать с неё всю одежду и взять прямо здесь, на столе, жёстко и глубоко, чтобы она кричала моё имя. Хочу её. Хочу, чтобы она была моей. Только моей.

Хочу забыть про Мамедова, про убытки, про всё это дерьмо и просто утонуть в ней.

Просто войти и обкончать её всю, до самой матки залить семенем!

Борюсь сам с собой.

Твою мать, как я хочу её трахнуть. Нагнуть раком или поднять на руки у стены, отыметь её ротик и взять в рот сладкую, мокрую киску…

Нельзя. Ты не можешь себе этого позволить. Она — слабость. Там, где слабость, всегда опасность. Один неверный шаг — и ты потеряешь всё.

Но я не могу оторваться.

Поцелуй становится ещё глубже, почти яростным. Я рычу ей в губы, покусываю, сосу, трахаю её рот языком снова и снова. Её стоны приглушённые, дрожащие, они проходят прямо сквозь меня. Руки спускаются ниже — по спине, по талии, обхватывают её пышные бёдра и резко притягивают к себе.

Шлёпаю по сочной заднице. Да… Вот так! Впиваюсь пальцами в сочные половины, мну, как тесто!

Её — можно… Её — нужно.

Шлёпать, долбиться бёдрами…

Вонзаться до хлюпающей киски.

Так, чтобы мошонка билась о её промежность…

Она вся дрожит в моих руках.

Такая живая и настоящая.

А не врёт ли она?!

Никому нельзя верить…

Ни-ко-му!

Хочу. Хочу прямо сейчас. Хочу, чтобы она никогда не уходила.

Должен отпустить. Должен выгнать. Должен быть главным!

Я отрываюсь от её губ всего на секунду, чтобы вдохнуть, и сразу же снова накрываю её рот своим. Поцелуй уже не просто поцелуй — это война. Война между тем, кем я должен быть, и тем, кем я хочу быть с ней. Я целую её так, будто пытаюсь наказать и одновременно спастись через этот поцелуй. Жадно. Глубоко. Почти злобно.

Язык переплетается с её языком, я пью её дыхание, её растерянность, её желание. Одна рука лежит у неё на затылке, вторая крепко держит за талию. Я чувствую, как её тело тает подо мной, как она подаётся ближе, и это почти ломает меня.

Я отрываю одну руку и провожу ладонью по её груди, сжимаю через блузку. Тяжёлая, полная, идеальная в моей ладони. Сосок уже твёрдый. Я рычу ей в губы и продолжаю целовать, уже не контролируя силу.

Моя броня не просто дала трещину, её просто снесло взрывной волной.

Эта волна, взрыв и есть — она.

Олеся.

Я целую её, понимая, что уже не хочу останавливаться.

Глава 20

Олеся

Его губы накрывают мои, и мир вокруг исчезает.

Хасанов целует меня так, будто он умирает от жажды, а я — единственный источник воды на всём земном шаре. Целует так, что у меня подкашиваются колени. Я отвечаю. Не могу не ответить. Мои руки сами поднимаются и ложатся ему на грудь, пальцы вцепляются в дорогую ткань костюма. Его язык входит в мой рот, требует, играет, и я таю. Я отвечаю так, будто очень сильно соскучилась. Хотя… разве это правда? Мы ведь не были близки по-настоящему. Только взгляды, только прикосновения, только то короткое, сладкое безумие в деревне. Но сейчас я целую его так, словно всё это время ждала именно его губ, рук и этого огня.

Он рычит мне прямо в рот, низко, по-звериному: