Измена. Любовь адвоката - Анна Гром

Мне было сложно. Ощущение, что на сеансе был сейчас я, а не моя дочь. Но Наталья Геннадьевна помогала мне собраться с мыслями – я начинал говорить, она заканчивала за меня. И попадала неизменно в точку. Опыт и профессионализм в ней чувствовались железобетонные. Это не Сатью с Бартоном цитировать в блоге.

Когда мы поговорили, Наталья Геннадьевна попросила меня удалиться. Я только успел увидеть, как она села в кресло-грушу и принялась вместе с Алёнкой играть в этого большого толстого бегемота. Клиентоориентированный подход, усмехнулся я про себя.

Пока я ходил за дверью, у меня возникло острое желание позвонить Майе. Она не взяла трубку.

Острый иррациональный страх, что она пропадёт из моей жизни, сковал грудную клетку холодом.

Олег, ты попал. Попал жёстко, серьёзно и невовремя.

А что вообще бывает вовремя?

По опыту подходящего времени для чего бы то ни было просто не существовало. Вот и эта безумная влюблённость в эту яркую, страстную, полную жизни и огня девчонку, зажатую в те же тиски, что и я, накрыла меня неожиданно. Я хотел защитить её. Хотел, чтобы она, как и моя дочь, были в безопасности. Главное, чтобы Майя хотела того же.

Психотерапевтка вышла ко мне через час. Долгий, как год. Оставив приоткрытой дверь в кабинет, где Алёнка увлеченно рисовала, Наталья Геннадьевна полушёпотом рассказала мне, что поняла.

– Если кратко и по делу, в лицее её буллят. Необходимо на время перевести девочку на домашнее обучение, а потом постепенно адаптировать к другой школе. Пока ей придётся попить лекарства. И желательно походить на терапию. Ей необходимо поверить, что мир не так жесток, как она думает, что бывает по-другому. Она сейчас всё видит в тёмных тонах, у неё потеряна уверенность в себе, пропала радость к жизни и мотивация. Алёна считает себя недостаточно хорошей. Понимаете, некоторых детей, очень немногих, с определёнными чертами характера, – подчеркнула она, – действительно можно замотивировать тянуться к результатам через сравнение и высокие требования, это ребята-бойцы, сражаться у них в природе, но Алёна не этот случай. Она приняла свою как бы «никчёмность» и просто живёт с этим. Точнее, существует. Если всё это запустить, дальше могут начаться самоповреждения и суицидальные мысли. Я вас не пугаю, я говорю это на основе своей двадцатилетней практики. Ещё не поздно всё исправить. Сейчас ей необходима медикаментозная терапия, психотерапия, смена школы и положительные эмоции рядом с теми людьми, которые её любят. И это, будем откровенны, явно не её мама, Олег Юрьевич.

Наталья Геннадьевна всё поняла. С первого сеанса.

– Спрошу вас прямо, Наталья Геннадьевна. Вы могли бы написать заключение для опеки?

Она внимательно посмотрела на меня. В её взгляде у видел согласие. Она была на моей стороне и на стороне моего ребёнка.

– Несомненно. Завтра всё будет готово.

Алёнка с неохотой ушла из кабинета Натальи Геннадьевны. Психотерапевт сумела создать для неё комфортную обстановку, пусть и всего на час. Домой, туда, где всё ещё присутствовала её биологическая мать, Алёнка явно ехать не хотела.

Рецепт на антидепрессанты. Господи. Моя дочь в восемь лет начнёт пить такие серьёзные препараты. Катастрофа. Домашнее обучение… Алёнка теперь будет учиться дома, где живёт эта тварь?

Я убью её.

Злость кипела во мне, как смола. Когда я въехал во двор и увидел её машину на парковке, я распсиховался ещё больше. Хотелось выволочь эту заразу прямо за волосы на улицу вместе с её манатками и забыть о её существовании. Хорошо, няня уже ждала нас у подъезда. Алёнка сможет немного погулять, пока я разговариваю с её мамашей.

Зайдя домой, я зашёл в спальню. Она сидела в своём ноутбуке как ни в чём не бывало. Кинул в неё справкой от психолога.

– Довольна?

– И что это? – поморщившись, она взяла сложенный пополам листок А4 с печатью, развернула, начала читать. В глупых, пустых как у рыбы глазах отчётливо читалось непонимание.

– Ты ж психолог. Не понимаешь, что там написано? Или читать разучилась?

– Я в таком тоне разговаривать не бу…

– Читай! – сказал я уже не таким тоном, а на пару тонов громче, так что она испугалась. Глазки забегали, ресницы захлопали. Скажи спасибо, что я ещё держусь, чтобы не высадить тебя из моей постели и из моей квартиры.

– Генерализированное тревожное расстройство, депрессия. И что?

– Это диагноз дочери!

– Кто его поставил?

– Психотерапевт. Который с дипломом.

– Это ты сейчас в мою сторону выпад сделал?

– В твою Юль, в твою. Ты, считающая себя высококвалифицированным специалистом, и не разглядела в своей собственной дочери заболевание?!

– Я еще раз спрашиваю, кто поставил ей диагноз?!

– Там написано всё!

Юлия покрутила листик, нашла-таки печать и прочла фамилию. Безмозглая.

– Не знаю такую.

– Потому что это врач, а не блогер!

– Прекрати меня завуалированно оскорблять, – завизжала она.

– Я тебе незавуалированно говорю, перестань строить из себя дуру! И подыскивай себе жильё. Завтра я подаю на развод и в опеку.

– Подавай! Посмотрим кто кого. Я тебе дочь не отдам, ясно?! Это моя дочь, я её рожала, понятно!

Мне понятно, что ты отбитая до мозга костей, раз всерьёз несешь такой бред.

– Нахрена вот она тебе? Ты ей всю психику сломала! Тебе самой лечится надо!

– Она тупая, безмозглая и ленивая! Это я в этом виновата?!

Клянусь, я хотел её ударить, если бы не няня, которая вернулась с Алёнкой с прогулки. И если бы я не вспомнил про камеры, на которых всё пишется. Ничего, твои слова тебе же по хребту и ударят. А я руки марать не буду. Женщин нельзя бить. Даже если они сильно на это напрашиваются.

Алёнка сразу ушла к себе, а няня позвала меня на кухню.

– У Алёнушки во дворе есть подружка из соседнего подъезда. Алёна, сказала, что мама не разрешает ей с ней дружить, потому что она из бедной семьи. Хотя в этом ЖК нет бедных семей, Олег Юрьевич, – Татьяна Степановна недоумённо покачала головой. – У них несколько овощных точек, живут вместе с бабушкой и дедушкой в трёшке на седьмом этаже. Вместе работают, вместе растят детей, дружные, приличные люди. Я ж тут с вами не первый год, много кого из соседей знаю. Уж, простите меня, Олег Юрьевич, я тут со своим мнение. Алёнку просто жалко. Она дружить хочет, но боится маму.

Боже мой. Я живу в сумасшедшем доме.

– Татьяна Степановна, вы правы, вам не за что извиняться, это вы меня простите