Развод. Исцеление - Ева Шах

— Ты пугаешь ребёнка, — сказала я громче.

— Я пришёл к своей семье!

Я засмеялась. Нервно. Горько.

— Поздно вспоминать это слово.

Он снова ударил.

— Открой, или я вызову полицию и скажу, что ты удерживаешь дочь и срываешь ей психику!

Варя шумно втянула воздух.

— Он не может…

Я повернулась к ней:

— Иди в комнату. Закройся.

— Нет!

— Варя.

Она увидела моё лицо и ушла. Но не в комнату. Осталась за поворотом коридора, я знала.

Я достала телефон и включила запись.

— Повтори, пожалуйста.

За дверью повисла тишина.

Потом Георгий заговорил уже тише:

— Юля, давай без этого. Я просто хочу увидеть дочь.

— Ты видел её на встрече с психологом. И по телефону. Сейчас поздно, и ты ведёшь себя как человек, которому нельзя сюда заходить.

— Это мой дом тоже.

— Уже нет.

Он резко усмехнулся.

— Ты в этом так уверена?

— Да.

И тогда он сказал:

— Если бы не твой ребёнок, я бы уже давно забрал у тебя всё.

У меня потемнело в глазах.

Я открыла дверь.

Резко. На цепочке.

Он стоял в полуметре, и от него пахло холодом, дорогим парфюмом и яростью.

— Что ты сказал? — спросила я тихо.

Он понял, что переборщил. Но было поздно.

— Отойди, — сказал уже другим тоном. — Я хочу к дочери.

— Повтори.

— Не начинай.

— Повтори.

Он смотрел на меня и, наверное, видел что-то такое, чего раньше во мне не было. Потому что впервые за всё время отступил взглядом.

— Ты всё записываешь? — спросил хрипло.

— Да.

В коридоре за моей спиной появилась Варя.

— Пап, уходи.

Он дёрнулся.

— Варя…

— Уходи! — выкрикнула она, и голос у неё сорвался. — Я тебя боюсь сейчас!

Это ударило по нему страшнее, чем любой суд.

Я видела.

Он замер. Настояще. Губы дрогнули, лицо стало пустым на секунду.

Потом он медленно выдохнул.

— Хорошо.

Развернулся и ушёл.

Не хлопнув дверью. Не ударив ещё раз. Просто ушёл.

Я закрыла замок и только тогда поняла, что меня трясёт так, что зубы стучат.

Варя вцепилась в меня.

— Мам…

— Всё. Всё хорошо.

— Он правда так сказал?

Я прижала её к себе.

— Да.

Она уткнулась мне в плечо и прошептала:

— Я его ненавижу.

И вот это было страшно.

Потому что я не хотела, чтобы мой ребёнок рос на ненависти к отцу. Даже такому.

Но у правды были свои последствия.

Через час у нас дома был Красов. Я переслала ему запись.

Он прослушал, лицо стало жёстким.

— Отлично.

— Что здесь отличного? — спросила я с горечью.

— То, что теперь у нас есть подтверждение давления и угроз. Он сам себя закопал.

Я села, прижимая ладони к вискам.

— Я не хочу уже ничего, кроме тишины.

Красов посмотрел на меня неожиданно мягко.

— Сначала выиграйте себе право на эту тишину.

Позже ночью написал Глазков:

«Как вы? Не забудьте про препараты».

Я смотрела на эти слова и чуть не расплакалась от простоты заботы.

Ответила:

«Сегодня был тяжёлый вечер. Но я держусь».

Он ответил:

«Если совсем тяжело — не держитесь одна».

Эта фраза осталась со мной до утра.

Глава 20

Утро началось с крови.

Немного. Несколько капель. Но мир в тот момент рухнул снова.

Я стояла в ванной, глядя вниз, и не могла вдохнуть. Всё тело заледенело. Голова опустела. Осталась одна мысль — нет. Только не сейчас. Только не после всего.

— Оксана! — крикнула я так, что сорвала голос.

Она прибежала мгновенно. Увидела моё лицо. Потом взгляд. Потом всё поняла.

— Господи. Поехали.

До клиники я не помнила дорогу. Только ладонь на животе. Только пульс в висках. Только холод, который шёл изнутри.

Глазков принял меня без очереди.

Я лежала на кушетке и смотрела в потолок, пока он молча водил датчиком. Его лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Это сводило с ума сильнее любой паники.

— Скажите, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он повернул экран.

— Сердцебиение есть.

Из меня вышел воздух, будто меня отпустили с виселицы.

Я закрыла глаза и заплакала. Сразу. Без красивых пауз.

— Угроза сохраняется, — сказал он уже мягче. — Но пока всё держится. Вам нужен покой. Абсолютный. Я сейчас оформлю госпитализацию на несколько дней.

— Нет, — выдохнула я. — Варя…

— С Варей будет Оксана. А с вами сейчас будем мы.

Он говорил спокойно, но в его тоне было что-то, чему невозможно было возразить.

Я лежала потом в палате и смотрела в окно. Белые стены. Светлая занавеска. Капельница. Тишина. И ощущение, что моё тело устало быть полем боя.

Глазков зашёл вечером. Уже без карты в руках. Просто проверить.

— Как вы? — спросил он тихо.

— Испуганно.

— Это честно.

Я смотрела на его руки. Спокойные, сильные, чистые. На лицо с усталостью у глаз. На человека, который за последние недели видел меня в самом страшном, слабом, не собранном виде — и ни разу не сделал это источником власти надо мной.

— Я думала, потеряла его, — сказала я.

Он сел на стул у кровати.

— Нет. Но вы очень близко подошли.

— Из-за нервов?

— В том числе.

Я горько усмехнулась.

— Значит, Георгий почти добился своего.

Глазков поднял на меня глаза.

— Нет. Не давайте ему такое значение. Это не его победа и не его право. Это ваш организм кричит, что ему больно. Слишком больно.

Я отвернулась к окну.

— Я устала быть сильной.

— Тогда не будьте.

— А если я развалюсь?

Он помолчал. Потом сказал:

— Значит, вас соберут.

У меня защипало в носу.

— Почему вы со мной так?

— Как?

— Будто я чего-то стою.

Он посмотрел на меня так спокойно, что от этого стало почти невыносимо.

— Потому что вы и стоите.

Я закрыла глаза.

В тот вечер он ушёл не сразу. Мы говорили о чём-то простом. О еде, которую я не могла видеть. О том, как Москва в апреле всегда похожа на человека с температурой — то жар, то озноб. О том, что у него тоже есть сестра, старшая, властная, и они не разговаривают уже три года.

— Почему? — спросила я.

Он усмехнулся без радости.

— Она решила, что знает, как мне лучше жить. Я тогда был женат, поздно приходил, жил работой. Ей казалось, жена меня не любит, а я слепой. В итоге жена ушла. Сестра оказалась права. А я так и не научился прощать ей форму этой правоты.

— Значит, вы тоже были женаты.

— Был.

— Любили?

Он помолчал.

— Да.

— А она?

— Думаю, сначала тоже.

Мне вдруг стало странно тепло и больно одновременно. Словно рядом сидел не просто врач, а мужчина