Развод. Исцеление - Ева Шах

Оксана была против. Варя тоже. Но я пообещала ненадолго и позвонила в клинику — Глазков сказал, что короткая прогулка возможна, если без подвигов.

Мы встретились с ним случайно. Или не случайно. Я сама не знала.

Он выходил из аптеки у набережной с пакетом в руке, увидел меня и нахмурился.

— Вы что тут делаете?

— Гуляю. Это вроде разрешили.

— Одной?

— У меня за спиной невидимый конвой из сестры и дочери.

Он оглянулся через моё плечо, будто проверяя, не стоят ли они за углом.

— Не вижу.

— Потому что я сбежала на пятнадцать минут.

Он покачал головой, но улыбнулся.

— Вы неисправимы.

Мы пошли вдоль воды. Медленно. Апрель был холодный, серый, но в воздухе уже было что-то весеннее — та самая неуверенная обещанность, от которой сердце болело ещё сильнее.

— Как вы? — спросил он.

— Как человек, который учится жить без опоры на того, кто и был катком.

— Хорошее описание.

— А вы?

Он пожал плечом.

— Работаю. Сплю мало. Ем неправильно. Иногда думаю, что мне сорок два, а ощущение, будто семьдесят.

— Вам сорок два?

— Это звучит как приговор?

— Нет. Как удивление.

— Думали, меньше?

— Думала, боль у вас моложе.

Он посмотрел на меня боковым взглядом.

— А у вас она старше.

Я усмехнулась.

— Похоже.

Мы молчали.

Потом я вдруг сказала:

— Мне сегодня предложили разрушить его почти до основания. Я отказалась.

— И правильно.

— Вы даже не спросите, почему?

Он остановился.

— Потому что, если вы сейчас пойдёте в месть до конца, потом она не отпустит. А у вас внутри ребёнок, которому нужна не разрушенная мать, а живая.

Я смотрела на него, и у меня в груди стало почти больно от точности.

— Почему вы всё время говорите именно то, что я боюсь услышать?

— Потому что вы всё время думаете правильно, но надеетесь, что кто-то разрешит вам быть хуже.

Я отвернулась к воде.

— Иногда очень хочется.

— Знаю.

— Откуда?

Он помолчал.

— Потому что после ухода жены я тоже хотел уничтожить всё, во что она ушла. Не её. Тот мир, который предпочли мне. А потом понял, что это будет просто длинный способ не жить дальше.

Я посмотрела на его руки. Большие, спокойные. И вдруг очень отчётливо представила, каково было бы держаться за них без стыда.

От этой мысли меня качнуло.

Он заметил.

— Устали?

— Немного.

— Значит, по домам.

Он вызвал мне такси сам.

Когда машина приехала, он открыл дверь и вдруг задержал взгляд на моём лице.

— Юлиана.

— Да?

— Не думайте, что мягкость — это слабость.

Я села в машину и всю дорогу до дома повторяла эту фразу про себя.

Будто она могла стать новым позвоночником.

Глава 23

Георгий пришёл с букетом.

С жёлтыми тюльпанами.

И именно это добило меня сильнее, чем если бы он пришёл с адвокатом, угрозами или чужой беременностью на поводке.

Жёлтые тюльпаны были моими. Моими много лет. Он знал это так же хорошо, как мой размер кольца, мою аллергию на лилии и то, что я терпеть не могла просыпаться от резкого света. И всё же пришёл не с памятью обо мне, а с попыткой использовать её как инструмент.

Оксана открыла дверь первой и чуть не захлопнула ему в лицо.

— Убирайся.

Он стоял на пороге бледный, осунувшийся, без привычной холёной уверенности. Но всё ещё опасный. Как раненый зверь, который хуже здорового.

— Я к Юлиане, — сказал он.

— А я к Марсу, — отрезала Оксана.

Я вышла в коридор.

— Что тебе нужно?

Он протянул букет.

— Поговорить.

Я смотрела на цветы. На его пальцы. На серую складку между бровей. На лицо человека, который не привык, чтобы дверь открывали не ему, а на него.

— Унеси, — сказала я.

Он дёрнулся.

— Юля…

— Не называй меня так.

— Хорошо. Юлиана. Я пришёл без скандала.

— Поздравляю.

— Можно войти?

— Нет.

Он коротко усмехнулся.

— Даже не так?

— Именно так.

Пауза натянулась, как струна.

Потом он сказал:

— Я согласен на твои условия.

Оксана вскинула брови.

Я — нет.

Просто смотрела.

— Квартира, счета, машина, счёт на ребёнка, отдельные условия по Варе. Всё. Без дальнейшего выноса личного в партнёрскую среду. Без фото. Без Рыбиной.

Вот оно.

Я медленно вдохнула.

— Поздно пришёл торговаться цветами, Георгий.

— Я не торгуюсь.

— Торгуешься. Просто на этот раз понял, что цена выше.

Он опустил букет.

— Я устал.

— Представь себе, я тоже.

— Юлиана…

— Нет. Теперь послушай. — Я подошла ближе, так, чтобы он видел моё лицо совсем рядом. — Ты пришёл не извиняться. Не каяться. Ты пришёл договариваться о тишине, потому что тебя прижали. Потому что у тебя посыпались женщины, партнёры, репутация и уверенность. Ты не меня жалеешь. Ты себя спасать пришёл.

Он смотрел в упор.

— Возможно.

Честность. Какая роскошь. И как поздно.

— Тогда вот тебе мой ответ. Да. Я подпишу, если всё будет оформлено так, как сказал Красов. Но не потому, что ты снизошёл, а потому что мне больше не нужен этот брак даже на бумаге. И ещё… — я кивнула на букет. — Никогда больше не приноси мне то, что знал обо мне лучше всего. У тебя больше нет права трогать мою память.

Он побледнел сильнее.

— Ты думаешь, я вообще ничего к тебе не чувствовал?

Я прищурилась.

— Это был бы очень неудачный момент для твоей исповеди.

— Я правда…

— Нет. — Я подняла ладонь. — Не надо. Всё, что ты скажешь сейчас, будет звучать либо как ложь, либо как опоздавшая правда. И ни то ни другое мне не нужно.

Из комнаты вышла Варя. Она остановилась, увидев его, и лицо у неё стало закрытым.

— Привет.

Он обернулся.

— Варя…

Она посмотрела на букет в его руке.

— Это маме?

— Да.

— Поздно.

И ушла обратно.

Удар был точным.

Он стоял ещё секунду, потом опустил глаза.

— Я подпишу всё завтра.

— Отлично.

— И… — он запнулся. Впервые почти по-человечески. — Береги себя.

Я смотрела на него и уже не злилась. Почти. Внутри было другое.

Пустота.

Он ушёл.

Оксана закрыла дверь и молча отнесла букет к мусорному ведру.

Я остановила её.

— Нет. Поставь в воду.

Она резко обернулась.

— Ты издеваешься?

— Нет. Пусть стоят.

— Зачем?

Я посмотрела на жёлтые тюльпаны.

— Чтобы я каждый день видела, как умирает то, что когда-то было моим счастьем. И больше не путала память с любовью.

Оксана ничего не сказала. Только поставила букет в вазу.

И вечером, сидя на кухне напротив этих цветов, я вдруг поняла: месть почти закончилась.

А боль — нет.

Глава