Развод. Исцеление - Ева Шах

хочу решить всё быстро и чисто. Для себя. Для детей. Но если ты ещё раз полезешь в Варю. Если ещё раз попытаешься давить на меня через деньги, угрозы, слежку или жалость — она узнает всё. И не только она.

Георгий закрыл глаза на секунду.

Когда открыл, в них уже не было прежнего превосходства. Только ненависть. И уважение, которого я не просила.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Да.

— И думаешь, победила?

Я посмотрела ему прямо в лицо.

— Нет. Я выжила. А это для тебя хуже.

В кабинете стало так тихо, что слышно было, как в батарее щёлкает металл.

Красов сложил бумаги.

— Решение?

Георгий смотрел на фото. Потом на меня. Потом снова на фото.

— Мне нужно два дня, — сказал он.

— Сутки, — ответила я.

— Не торгуйся.

— Это не торг. Это предел моего терпения.

Он встал.

Взял фото. Я накрыла его ладонью.

— Нет. Оригинал остаётся у меня.

Он посмотрел на мою руку. Потом медленно убрал свою.

— Сутки, — повторил он.

И вышел.

Дверь закрылась.

Я сидела неподвижно ещё секунд десять.

Потом меня вдруг затрясло так, что Красов быстро подал стакан воды.

— Всё, — сказал он спокойно. — Всё хорошо. Вы справились.

Я взяла стакан, но пальцы не слушались.

— Он меня убьёт взглядом.

Красов чуть усмехнулся.

— Это полезный навык — пережить чужой взгляд.

Когда мы с Оксаной вышли на улицу, Москва была серой, ветреной, ледяной.

Но я вдруг вдохнула так глубоко, как не дышала много месяцев.

— Ну? — спросила Оксана.

Я посмотрела на небо.

— Это была первая настоящая победа.

— Маленькая?

Я медленно покачала головой.

— Нет. Это было начало его конца.

И именно в этот момент телефон завибрировал.

Сообщение от Людмилы:

«Юлиана, мне кажется, он мне врёт. Мне очень плохо. Можно я приеду?»

Я смотрела на экран.

И понимала: следующий удар будет ещё сильнее.

Потому что теперь ко мне ехала не соперница.

Ко мне ехала женщина, которая начала просыпаться в том же аду.

Глава 17

Людмила приехала вечером. Без пальто. В одном свитере под расстёгнутой курткой, с мокрыми волосами, будто выбежала из дома, не застегнувшись. Лицо серое, глаза опухшие, губы искусаны до крови. Я открыла дверь и сразу поняла: сегодня она не играла в взрослую любовь. Сегодня её только что с размаха ударили об правду.

Оксана появилась в коридоре и замерла.

— Она чего тут?

— Пусть войдёт, — сказала я.

Людмила перешагнула порог и вцепилась в ремешок сумки так, будто это был последний предмет, который держал её на плаву.

— Он был у тебя? — спросила я.

Она кивнула.

— Нет… то есть да… потом ушёл… Я не знаю, как сказать.

— Попробуй словами.

Мы прошли на кухню. Я села, Оксана осталась стоять у плиты, не скрывая враждебности. Людмила долго не могла начать. Глотала воздух, смотрела в стол, мяла пальцы.

Потом выдавила:

— Я спросила его про ту женщину.

Я почувствовала, как внутри что-то спокойно щёлкнуло.

— И?

— Он сказал, что это старая подруга. Что у них рабочая встреча. Что ты специально всё подстроила, чтобы меня отравить против него.

Я медленно кивнула.

— Очень на него похоже.

— Но… — Людмила сглотнула. — Но потом я увидела его телефон. Он мылся, оставил в комнате. Там было сообщение от неё. «Если твоя истеричная беременная девочка ещё раз устроит сцену, я сама приеду и всё закончу». И дальше… — голос сорвался. — Дальше было столько всего.

Оксана сквозь зубы сказала:

— Ну надо же. Удивительный поворот.

Я молчала.

Людмила вскинула на меня мокрые глаза.

— Ты знала?

— Да.

— Почему не сказала мне сразу?

Я посмотрела на неё так долго, что она опустила взгляд первой.

— Потому что я не обязана была спасать женщину, которая помогла разрушить мою жизнь.

У неё задрожали губы.

— Я думала, он любит меня.

— Возможно, любил. Как умеет. То есть пока ты была новой.

Оксана тихо фыркнула:

— Жестко, зато правда.

Людмила закрыла лицо ладонями и вдруг разрыдалась. Не красиво, не деликатно. По-настоящему. Меня не тронуло. Но и злости уже не было. Я смотрела на неё и видела своё отражение — только на более ранней стадии.

— Он сказал, что без суда потеряет слишком много, — плакала она. — Что ты его душишь, что из-за тебя у него всё рушится, что я должна быть умнее, терпеливее, не раскачивать. А потом я увидела, что он врал и мне тоже. Всё время.

— Добро пожаловать, — сказала я тихо. — Теперь ты хотя бы понимаешь, где живёшь.

Она резко убрала руки от лица.

— Я не знала, что он такой.

— Все мы когда-то этого не знали.

Повисла тяжёлая тишина. Потом Людмила прошептала:

— Я хочу уйти.

Оксана вскинула брови.

— Так уходи.

— Мне некуда. Квартира оплачена на месяц, потом он сказал, что решит. Я не могу вернуться к матери, она меня убьёт. Я беременна, работы нормальной нет, всё было на нём…

Она замолчала и сама услышала, как страшно это звучит.

И тут, против моей воли, внутри кольнуло. Не жалость даже. Узнавание. Эта девочка действительно строила свою жизнь на мужчине, который любил только собственную власть над чужой жизнью.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я.

Она подняла голову.

— Не знаю. Наверное… чтобы ты сказала, что я дура. Чтобы это хоть как-то стало настоящим.

Оксана скрестила руки на груди.

— Ты дура.

Я посмотрела на неё.

— Оксан.

— А что? Она пришла за диагнозом — получай.

Людмила не обиделась. Только кивнула.

— Да. Дура.

Я медленно выдохнула.

— Хорошо. Ты дура. Но не смертница. И у тебя ребёнок. Значит, сейчас ты идёшь домой, ешь, спишь и завтра ищешь работу.

Она уставилась на меня.

— Что?

— Ты слышала. И ещё — не веришь ему ни одному слову. Больше никогда. Даже если он встанет на колени и начнёт читать стихи.

— Он не встанет, — прошептала она.

Я посмотрела ей в лицо.

— Вот и отлично. Меньше театра.

Она вдруг спросила:

— Ты меня ненавидела?

— Да.

— А сейчас?

Я долго молчала.

— Сейчас мне некогда тратить силы на ненависть. У меня ребёнок и война.

Людмила закрыла глаза и кивнула так, будто это был самый честный ответ из всех возможных.

Когда она ушла, Оксана резко повернулась ко мне:

— Ты слишком мягкая.

— Нет.

— Тогда что это было?

Я устало потёрла виски.

— Это было понимание, что он жрёт всех одинаково. Меня. Её. Рыбину. Только разными ложками.

Оксана подошла ближе и присела на край стула.

— Ты ведь не простила её?

— Нет.

— Тогда почему помогла?

Я положила ладонь на живот.

— Потому что