Замужем за Монстром - Мари Марс

щитом, пятился на кухню. — Она в магазине! Всё в порядке! Я её муж!

Эти слова подлили масла в огонь.

— Муж?! — взревела мама. Её взгляд упал на стол, где стояла та самая, знаменитая банка с солёными огурцами (новая партия). Без лишних раздумий она схватила её и швырнула в Гришу со всей материнской силой.

Банка описала в воздухе дугу. Гриша, наученный горьким опытом инспектора Борьща, ловко поймал её лапой. Но крышка не выдержала. С хрустом и звоном она отлетела, и ледяной рассол фонтаном хлынул Грише прямо на голову, заливая фартук, шерсть и свежеиспечённые блины на столе.

Наступила новая пауза. Гриша стоял, с него капало, в лапе — банка с огурцами. Мама, тяжело дыша, смотрела на это, всё ещё сжимая веник. С потолка капала вода — Воля, наблюдавший за происходящим через щель в полу, так переволновался, что устроил локальный потоп на кухне.

И тут в дверь вошли мы с Берегиней.

Картина, открывшаяся нам, стоила многого: мокрый, пахнущий укропом и оторопью Гриша, разгневанная мама с веником, Фоля, который в ужасе забился под печку, и всеобщий хаос.

— Мама? — осторожно сказала я.

Она обернулась. Увидела меня целую и невредимую. Увидела Берегиню, которая выглядела как очень спокойная, чуть экстравагантная женщина. Её взгляд вернулся к Грише, который несчастно пытался отряхнуться.

— Алиса… что… КТО ЭТО?

Берегиня, не теряя достоинства, прошла на кухню, взяла у Гриши банку, выловила один огурец и с аппетитом хрустнула им.

— Это ваш зять, — сказала она просто. — Несколько нестандартной наружности, но золотое сердце. И блины у него отменные, хоть сейчас и мокрые.

Мама медленно опустила веник. Её взгляд метался от моего счастливого лица к мокрому Грише, к хрустящей огурцом Берегине.

— Зять… — повторила она. — Монстр.

— Подкроватный монстр, если точно, — вежливо поправил Гриша, вытирая морду полотенцем. — Но сейчас, в основном, пекарь и хранитель очага. Очень приятно познакомиться. Я слышал о вас много хорошего.

Тон его голоса, полный искреннего уважения и лёгкой печали от огурцов, что-то сломал в маме. Она покачнулась. Я подхватила её и усадила на стул.

— Мам, это долгая история. Но он — самый добрый. Он меня спас. Не раз.

Мы пили чай с теми самыми, чуть подмоченными, но всё ещё вкусными блинами. Я рассказывала. Сжато, опуская самые жуткие подробности. О том, как он появился. Как защищал. О Сердце Леса. Мама молча слушала, изредка бросая на Гришу взгляды, в которых уже не было ужаса, а было жуткое, материнское любопытство смешанное с шоком.

Когда я закончила, она долго смотрела на Гришу, который сидел на полу, чтобы не казаться таким огромным, и застенчиво почёсывал за ухом.

— И… и вы поженились? — наконец спросила она. — Дом нас поженил, — улыбнулась я, показывая ей живой плющ на запястье. — Лес благословил.

Мама вздохнула, поставила чашку.

— Ну что ж… — она поднялась, подошла к Грише и… потрепала его по мокрой, пока ещё пахнущей рассолом голове. — Раз Алиса счастлива… Значит, и я принимаю. Но! — её голос вновь приобрёл металл. — Я приеду сюда с роднёй, сделаем свадебку человеческую, хоть и маленькую! А ты, — она ткнула пальцем в Гришу, — научись хотя бы на фотографии улыбаться, не показывая все… э… клыки. А то тётя Люда с инфарктом свалится.

Гриша широко улыбнулся, намеренно показав все клыки.

— Постараюсь, тёща.

Мама закатила глаза, но в уголках её губ дрогнула улыбка. Потом она вытащила из своей сумки банку аджики.

— Это тебе. От меня. На блины. И… — она поколебалась, — спасибо. Что оберегаешь её.

Это было самое невероятное «семейное принятие» в истории. И когда вечером мама уехала, пообещав вернуться на «нормальную помолвку», мы с Гришей сидели на крыльце и смеялись. Над веником, над огурцами, над мокрыми блинами.

— Твоя мама… это сила природы, — с уважением сказал Гриша. — Да уж, — кивнула я. — Но теперь ты официально член семьи. Со всеми вытекающими. Готовься к семейным ужинам. — Главное, чтобы без летающей посуды, — философски заметил он, облизывая последние капли рассола с лапы.

Дом вокруг нас мирно потрескивал, принимая новую, столь же необычную, но теперь уже официально одобренную главу своей истории.

Язык тел

Луна в ту ночь была не просто светилом — она была соучастницей. Её свет, преломляясь в инее на окнах, рассыпался по нашей спальне жидким серебром, ложился на старые половицы, на спинку кровати, на его шерсть. Мы лежали рядом, и тишина между нами была густой, сладкой, звенящей от невысказанного.

Всё началось с прикосновения. Не первого за всё это время, а нового. Его лапа — огромная, покрытая мягкой, тёплой шерстью — лежала у меня на талии. И вдруг его пальцы, обычно такие неуклюжие в быту, пришли в движение. Нежно, с едва уловимым дрожанием, кончик одного когтя провёл по моему ребру поверх тонкой ткани ночнушки. Это была линия огня.

Я вздохнула, и он замер.

— Не останавливайся, — прошептала я, поворачиваясь к нему лицом.

Его глаза в полумраке светились собственным, тёплым янтарным сиянием. В них не было ни тени неуверенности, только сосредоточенная, почти благоговейная жажда. Он медленно, как бы изучая дозволенность каждого миллиметра, провёл той же шершавой, но невероятно нежной подушечкой лапы по моей щеке, к виску, запустил пальцы в волосы. Шерсть на его запястье щекотала кожу, а под ней чувствовалась твёрдая, живая мощь.

— Ты так мала, — прошептал он, и его голос, всегда гравийный, стал низким, бархатным шуршанием прямо у меня в душе. — И так бесконечно прекрасна.

Он наклонился, и его морда, огромная и знакомая, оказалась в сантиметре от моего лица. От него пахло тёплой шерстью, лесной хвоей после дождя и чем-то глубинным, непередаваемо им. Я приподнялась и коснулась губами полоски кожи между его глаз, там, где шерсть была особенно короткой и шелковистой. Он вздрогнул всем телом и издал звук, похожий на тихое, счастливое ворчание.

После этого осторожность испарилась. Его лапы, эти могучие конечности, способные сломать дверь, стали орудием невыразимой нежности. Он касался меня, и каждый прикосновение было открытием: вот кожа на внутренней стороне моей руки оказалась такой чувствительной к лёгкому движению его шерсти, вот изгиб шеи заставлял его задерживать дыхание, когда я проводила по нему ладонью, чувствуя под пальцами мощные мускулы и тёплую,