Замужем за Монстром - Мари Марс

то же: «Неужели?»

После завтрака мы лениво валялись, переговариваясь ни о чём. Я рассеянно водила пальцем по его груди, рисуя узоры на шерсти. Он млел, закрыв глаза, и тихо урчал, как огромный довольный кот. Моя рука скользнула ниже, к животу, и он перехватил её, прижав к себе.

— Если ты продолжишь, — пробормотал он, не открывая глаз, — мы рискуем не встать сегодня вообще.

— И что в этом плохого? — усмехнулась я, но послушно замерла. — Воскресенье всё-таки.

— У нас нет воскресений, — философски заметил он. — У нас есть дни, когда мы должны проверять границы, успокаивать Волю, который опять поссорился с русалкой, и слушать Фолины лекции о том, как мы неправильно сушим бельё.

Я рассмеялась. Наша жизнь, такая странная и невозможная, теперь имела свои ритуалы и заботы. И в них было столько уюта, сколько я не испытывала никогда в своей «нормальной» городской жизни.

Мы всё-таки встали. Вернее, выползли ближе к обеду, когда Фоля начал демонстративно греметь вёдрами в сенях, намекая, что «некоторые могли бы и печь протопить, а не нежиться до второго пришествия». Гриша ушёл разбираться с Волиными проблемами, а я вышла на крыльцо, вдыхать морозный воздух.

Снег искрился так, что глазам было больно. Откуда-то из-за леса доносился далёкий, едва слышный перезвон — то ли церковный, то ли просто ветер играл в кронах. Я стояла, закутавшись в огромный вязаный шарф, подарок Берегини, которая, оказывается, умела не только лесом управлять, но и спицами орудовать, и чувствовала себя так, будто вся прошлая жизнь была сном. Чёрно-белым, унылым сном. А сейчас я проснулась.

Ко мне подошёл Фоля. Взобрался на заснеженную лавку рядом и тоже уставился вдаль.

— Хорошо, — сказал он неожиданно. — Правильно.

— Что правильно? — спросила я.

— Всё. — Он махнул рукой в сторону дома, где из трубы уже валил дым. — Дом ожил. Давно такого не было. С Гликерией было хорошо, но по-другому. А сейчас… сейчас тут любовь. Настоящая. Это сила. Больше, чем любая магия.

Я посмотрела на старого домового, на его сморщенное, мудрое лицо, и улыбнулась.

— Спасибо, Фоль.

— За что?

— Что принял нас. Что принял его.

Он фыркнул.

— А куда б я делся? Он блины печёт хорошо. И тебя бережёт. А это главное. Всё остальное — суета.

Вечером мы собрались все вместе в большой комнате. Гриша, я, Фоля, Воля в своём корыте которое он теперь гордо именовал «мобильным постом наблюдения», Эйвен, свернувшийся на печи огромным сизым котом, и даже русалка из колодца — Мора — которую Воля наконец-то уговорил вылезти «познакомиться с семейством». Она сидела в тазу с водой, который специально для неё притащили, и пускала пузыри, стесняясь.

Мы пили чай с малиновым вареньем. Кто-то подозреваю Эйвен, притащил с чердака старый граммофон, и он играл что-то древнее, хриплое, но удивительно подходящее этому вечеру. Гриша сидел на полу, прислонившись спиной к моим ногам, и я рассеянно перебирала его шерсть на загривке. Он млел и урчал.

— Слушайте, — вдруг сказала я. — А ведь мы даже не отпраздновали.

— Что? — спросил Эйвен.

— Ну… свадьбу. Нашу. Вы все были свидетелями. Но ни тостов, ни танцев. Это непорядок.

Фоля оживился.

— Тосты — дело нужное. У меня есть настойка на кедровых орешках. Ещё Гликерия делала.

Воля забулькал: «А я могу организовать парилку! Для новобрачных! Это святое!».

Русалка Мора стеснительно предложила: «Я могу спеть… если никто не против».

Гриша поднял на меня глаза. В них было столько счастья, что у меня перехватило дыхание.

— Хочешь праздник? — спросил он.

— Хочу, — улыбнулась я. — Наш праздник. Неправильный, странный, с монстрами и русалками. Самый лучший праздник в мире.

Через час стол ломился от угощений. Фолина настойка оказалась ядрёной, но невероятно вкусной. Воля всё же организовал импровизированную баню в сенях, и мы по очереди парились, выскакивая на снег. Мора пела — и голос у неё оказался чистым, как лесной ручей. Эйвен, разомлевший от тепла и настойки, рассказывал истории из жизни подкроватных монстров, от которых все покатывались со смеху.

А под конец, когда луна снова залила всё серебром, Гриша взял меня за руку и вывел на крыльцо.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что не испугалась. За то, что поверила. За то, что осталась.

— Спасибо, что появился, — ответила я. — В тот самый момент, когда я думала, что жизнь кончена.

Он наклонился, и я поцеловала его в нос, прямо в тёплую, влажную мочку. Он фыркнул и прижался щекой к моей голове.

— Каждый день, — прошептал он. — Каждый день теперь будет таким? Полным чуда?

— Каждый день, — пообещала я. — Иногда с проблемами, иногда с драками, иногда с банками огурцов от твоей тёщи. Но всегда — вместе.

Из дома доносился смех Фоли, бульканье Воли и тоненькое пение Моры. Где-то на чердаке Эйвен затеял возню с привидениями. А мы стояли на пороге своего дома, под бескрайним звёздным небом, и смотрели в будущее, которое больше не пугало.

Потому что самое страшное чудовище в моей жизни оказалось самым нежным сердцем, которое я когда-либо встречала. И оно билось рядом — ровно, надёжно, в унисон с моим.

Удовольствие безмолвия

В доме было тихо. Фоля, набегавшись за день, досматривал свои домовые сны где-то в тёплых недрах печки. Воля угомонился в корыте, изредка посапывая и пуская лёгкие, едва заметные пузыри. Эйвен ушёл в ночной дозор, его силуэт растворился среди теней на чердаке. Даже Мора, наша стеснительная русалка, уплыла в свой колодец, убаюканная настоечкой и чаем.

Мы остались одни. Вдвоём. В нашей спальне, залитой всё тем же вечным, сообщническим лунным светом.

Он сидел на краю кровати, опустив голову, и я видела, как напряжена его спина, как вздымается и опадает шерсть на загривке от глубокого, сдерживаемого дыхания. Я подошла и встала между его коленей. Мои пальцы сами нашли его морду, приподняли её, заставляя посмотреть на меня.

Его глаза горели. Не жёлтым, опасным огнём, а глубоким, тёмно-янтарным пламенем, в котором плескались целые миры. Миры, где я была центром, осью, единственным смыслом.

— Я люблю тебя, — сказала я просто.

Это не требовало ответа. Ответ был в том, как он выдохнул, как его огромные лапы легли мне на талию, как он прижался