Никогда с тобой - Катерина Пелевина

— Как тебе может быть срать? Вы ведь встречаетесь... Она точно обидится на тебя. Нельзя же быть таким непредусмотрительным.

— Кто сказал, что мы встречаемся?

— Ну... Как же... Я сама видела...

— Доманская, ты кладезь стереотипов из своих книженций. Откажись уже от этого дерьма. Скучно.

— М... Да ты, Печорин! Это точно...

— Кто?

— Герой нашего времени...Лермонтов, ау! Боже, ты хоть что-то читал из литературы?

— Нахрена?

— М... Понятно... Ты, иными словами, просто дикарь и герой-любовник...

— Не без этого, Доманская... Могу показать.

— Ага, покажи. Марине своей покажи. Она тебя ждёт, — заявляю я и отворачиваюсь к стене.

— Почему не взяла с собой шапку с варежками? — спрашивает, застав меня врасплох.

— Я взяла... Но не надевала просто...

— Есть определенная причина?

— Она всегда есть, Яровой... Первая причина — это ты, — отвечаю ему, заставив его заржать.

— Ты, Доманская, такая стерва... Это ж надо было такой уродиться...

— И вовсе я не стерва. Я просто отвечаю на твои поступки...

— А что плохого в том, что я сделал подарок?

— Ну... Саша... В подарках нет ничего плохого, если это не акт замаливания прежних поступков... Ты столько гадостей мне говорил и делал... Что вспоминать страшно.

— Ты мне тоже.

— Ты первый начал! — настаиваю я, прикрикнув, и он снова смеётся.

— Ты истеричка... Конченая...

— Ну вот. Опять. Спокойной ночи, Саша, — выключаю я свой ночник тоже.

— Так поедешь со мной завтра на тусу?

— Нет, — снова отвечаю, и улыбаюсь как идиотка, закрывая глаза.

* * *

Утром чувствую что-то странное и застываю в ужасе. Сердце начинает колотиться неестественно быстро, я бы даже сказала — реактивно, словно в кровь ввели какой-то наркотик. Открываю глаза и боюсь пошевелиться. Он лежит рядом, а его рука... На моём животе.

И всё бы ничего, но когда я пытаюсь выползти, он начинает жадно шарить по моему телу своей наглой ладонью, сминает грудь, и я чувствую сзади его... Твёрдую штуку в штанах. Боже. Только не это! Господи!

— Яр... Яровой! Саша, блин! Проснись, это я!!! — толкаю я его, пытаясь разжать эти металлические оковы. Но он такой тяжёлый и такой сильный. Чёрт возьми!

— Бля... Доманская, — он тут же отпускает, а я испуганно спрыгиваю с кровати, чуть ли не падая, и бегу к стене, прижимаясь к ней спиной, чтобы устоять на трясущихся ногах...

Глава 17

Александр Яровой (Яр)

Сам не знаю, как так вышло... Когда она засопела, не смог спать на полу. Замёрз и сначала держался в стороне, а потом… Как магнитом потянуло обнять.

Что за хрень происходит с моим телом рядом с Доманской, остается только гадать... А самое главное, мне всё время хочется взять её в плен. Вот что это такое?

Ночью мне снится разная хрень, в результате чего я просыпаюсь с ней в обнимку. И естественно я лапаю её, потому что хочу, а не потому что сплю. И, блядь... У неё такое тело, что никакая нахер Шахова ей в подмётки не годится. Нахуй прятать всё это под слоями своих балахонов???

— Саша, блин! Проснись, это я!!! — кричит она, задыхаясь, а потом спрыгивает и бежит к стене, как ошпаренная.

— Релакс, Доманская... Мне Маринка приснилась, сорян, — пизжу я, а она не может отдышаться. Вся побледнела от страха, скукожилась.

— Ты! Ты! Какого чёрта ты вообще оказался рядом со мной?! Ты ведь сказал, что будешь спать на полу! Иначе я бы никогда не легла с тобой, никогда!!!

— Не истери, — грубо обрываю я. — Так вышло. Я замёрз. Ничего такого не произошло.

— Ничего такого?! Ничего?! Ты лапал меня! Ты меня трогал! Грязно трогал, Господи! — выкрикивает она и от этого крика у неё краснеют уши и щёки.

— Если тебя утешит, я был сонный и почти ничего не помню, — добавляю, а она уже красная словно варёный рак. Напряженная, чуть ли не пятнами покрылась от ужаса.

Сто процентов никто раньше её так не касался.

— Ты чего так напряглась? Одно касание, блин. Неужели твой Крюков не лапает тебя вечерами после школы... Значит, он педик.

— Яр... Саша... Ты... — она начинает плакать, обхватив себя руками за плечи. Прекрасно, блин. Да чё я сделал то... Каждый раз как касаюсь — ревёт. Ну неужели я так противен?

— Лена, прости. Я больше так не буду. Вышло случайно, — говорю я, на что она меняется в лице.

— Что?

— Я сказал, прости. Ты слышала. Впредь постараюсь не допускать такого даже во сне. Договорились?

— Ладно, — шелестит она, нахмурившись. — Хорошо...

Ленка берёт вещи и идет мыться, и я шурую следом. Тут разные душевые для парней и девчонок, а то я мог бы и нагрянуть к ней, как ни в чём не бывало... Мог бы, но не стану конечно.

Она возвращается и надевает тёплые вещи.

— Там на завтрак все собираются...

— Я слышал. Тоже сейчас пойду.

— Как думаешь, Коневу хватит одной ночи с Буйко? Можно нам уже поменяться?

— Думаю, нет, Доманская, — ржу, а она еще сильнее гримасничает.

Сегодня с самого утра нас ждёт насыщенная экскурсия. Эрмитаж, Исаакиевский собор, дом учёных... Я нахожусь в предвкушении, но не от самой экскурсии, а от того, что могу шляться за Ленкой и смотреть на неё.

А уже на завтраке ко мне подсаживается Маринка и целует в щеку, обхватив колено своей цепкой ручищей.

— Как спалось? — мурлычет на ухо, прижимаясь вплотную.

— Нормально.

— Правда? Я приходила, стучалась... Ты не слышал?

— Нет, я спал, — отвечаю, завтракая и попивая кофе.

— Понятно... Сегодня придёшь? Я выгоню Вику...

— Посмотрим, — отвечаю задушено. Я в принципе на хочу, чтобы она знала о тусе, которую мы запланировали. Чтобы потом не липла ко мне весь вечер, не дав толком ни повеселиться, ни расслабиться, ни... Потрогать Доманскую... В рот мне ноги...

— Яр, я хочу провести вместе ночь... — снова шепчет она, заставляя меня нервничать. Рассматриваю её лицо вблизи и хмурюсь.

— Зачем накрасилась? Только утро же... Семь часов...

— Ну... Красиво же... Надо соответствовать в любой час, — заявляет она, а мне прям смешно. Эти следы штукатурки. Может меня это и тянет к Доманской? Она же вообще, блин, не красится. Типа... Совсем. Я, кажется, вообще её накрашенной не видел никогда... У неё и без того глаза огромные.

— Ясно, — отвечаю и снова бросаю взгляд на Ленку. Держит прямую осанку, пьёт сраное какао и читает книжку, не обращая ни на кого внимания. Дал же мне Бог развлечение... Рассматривать недотрогу... Бредить о ней. Как кретин, честное слово...

— Куда ты смотришь? — спрашивает Маринка, и я отворачиваюсь.