Измена. На острие боли - Виктория Снежинская

— Это был мой сын!!! Мой!!! Воронов!!! С моей кровью, с моими глазами, с моим именем!!!

Мать смотрела на меня — холодно, оценивающе.

— Ты истеришь, — сказала она. — Как в детстве.

— Нет. Не как в детстве. В детстве я плакал, когда ты забирала игрушки. Теперь — ты забрала мою жизнь.

Я выдернул руку из стены. Кровь текла по пальцам, капала на мраморный пол.

— Рассказывай, — сказал я. — Всё. С самого начала. И если соврёшь хоть слово...

— Что? Ударишь меня?

— Нет. Отправлю в тюрьму. В ту же колонию, где сидела она. Посмотрим, как тебе понравится.

Её глаза расширились.

— Ты не посмеешь...

— Посмею. Не сомневайся.

Она рассказала.

Всё — с самого начала.

Как ненавидела Оксану. С первого дня, с первой встречи. Детдомовка, нищета, грязь под ногтями — в её доме, рядом с её сыном, на её месте.

Как нашла союзницу — Элину Крашевскую. Девочку из хорошей семьи, с нужными связями, с правильной кровью.

Как они разработали план. Эдуард Крашевский помог — его люди в прокуратуре, его деньги, его связи. Подделать подписи, открыть счета, подбросить улики — дело техники.

Как организовали арест. Четвёртого января — когда я был в Питере. Специально. Чтобы я не успел вмешаться.

Как показывали мне доказательства. Подписи, счета, фотографии с «любовником» — постановочные, с нанятым актёром.

Как сжигали письма. Каждое утро — новый конверт. Каждое утро — огонь в камине.

Как организовали фальшивую смерть. Когда узнали, что она родила и ребёнок умер — поняли: это шанс. Эдуард подкупил администрацию колонии. Врач выписал свидетельство о смерти роженицы. Урну с чужим прахом прислали мне. Оксану перевели в другой барак — под другим именем, под другим номером. Документы уничтожили. Для всего мира — она умерла.

— Сто сорок три, — повторила она. — Я считала письма.

— Зачем?!

— Чтобы знать, когда она сломается. Когда перестанет писать.

Меня вывернуло. Буквально — я едва добежал до туалета.

Моя мать. Моя родная мать. Считала письма — как охотничьи трофеи. Ждала, когда жертва сдохнет.

— Одно я сохранила, — сказала она, когда я вернулся.

— Что?

— Последнее. На память.

Меня затрясло.

— Где оно?

— В кабинете. В сейфе.

— Открывай.

Сейф — в стене за картиной. Классика. Мать набрала код — пальцы дрожали, она ошиблась дважды.

Дверца открылась.

Внутри — документы, деньги, драгоценности. И — конверт. Жёлтый, помятый, с тюремным штампом в углу.

Я взял его. Руки тряслись так, что не мог вскрыть.

— Дай.

Мать протянула ножницы. Я обрезал край.

Внутри — листок. Тетрадный, в клетку. Её почерк — знакомый, любимый, забытый.

Я начал читать.

«Саша, любимый мой.

Сорок третий день. Сорок третье письмо. Ты не отвечаешь. Я не знаю почему. Может, письма не доходят? Может, ты не получаешь их?

Сегодня приходила твоя мать. Показала газету — ты с Элиной. «Новая пара сезона». Сказала, что ты подал на развод. Что знаешь про мои измены.

Саша, я не изменяла тебе. Никогда. Ни разу. Даже мыслью. Ты — единственный мужчина, которого я любила. Единственный, которого буду любить.

Если ты читаешь это — знай: я не крала денег. Не подписывала тех бумаг. Меня подставили — кто и зачем, не знаю. Но я невиновна. Клянусь тебе — всем, что у нас есть. Было.

Алёша толкается. Сильно, как будто знает что-то. Он вырос — я чувствую. Скоро родится. Здесь, в тюрьме, без тебя.

Я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я не жалею. Ни о чём. Ни о нашей встрече, ни о нашей любви, ни о нашем сыне. Ты дал мне всё, о чём я мечтала — дом, семью, любовь. Пусть ненадолго — но это было.

Если ты решил уйти — я пойму. Не прощу, но пойму. Ты человек, ты ошибаешься, ты веришь тем, кого любишь.

Только знай: я буду ждать. Здесь, там, везде. Буду ждать — пока дышу.

Твоя Оксана. Твой воробей.

P.S. Если когда-нибудь встретишь нашего сына — расскажи ему про меня. Расскажи, что мама любила его. Больше жизни».

Я не помню, как оказался на полу.

Просто — стоял, читал, а потом — сидел на коленях, прижимая письмо к груди.

Её голос. Её слова. Её любовь — живая, настоящая, неубитая.

Сорок третий день. Она ещё верила. Ещё ждала. Ещё любила.

А я — женился на другой.

— Саша...

Голос матери — где-то далеко. В другом измерении.

— Уходи.

— Что?

— Уходи из моей жизни. Навсегда.

Я поднял голову. Посмотрел на неё — на женщину, которая родила меня.

— Ты мне больше не мать. С этой минуты — ты мне никто.

— Ты не можешь...

— Могу. И сделаю. Завтра мои юристы лишат тебя всего — этого дома, денег, акций компании. Ты останешься ни с чем.

— Саша! Я — твоя мать!

— Нет. Моя мать умерла. Пятнадцать лет назад. Когда сожгла первое письмо.

Я встал. Ноги не держали — но я встал.

— Документы о заговоре — у меня. Доказательства подлога, показания свидетелей, финансовые следы. Всё.

Лицо матери — серое, осунувшееся.

— Откуда?..

— Оксана собирала. Пятнадцать лет. В тюрьме — много времени для расследований.

— Саша, пожалуйста...

— Я дам тебе выбор. Первый — ты признаёшь вину публично. Пресс-конференция, заявление, полное раскаяние. Может быть, тогда — условный срок.

— А второй?

— Второй — суд. С полным набором обвинений. И колония — та же, где сидела она. Посмотрим, как тебе понравятся нары.

Она смотрела на меня — с ужасом, с ненавистью, с непониманием.

— Ты выбираешь её. Эту... детдомовку. Вместо родной матери.

— Да, — сказал я. — Выбираю. Потому что она — человек. А ты — нет.

Я повернулся к выходу.

— Саша! — её крик за спиной. — Саша, подожди!

Я не обернулся.

Дверь закрылась за мной.

Навсегда.

Я сидел в машине — долго, не знаю сколько. Смотрел на письмо в руках.

Её почерк. Знакомый, любимый. Круглые буквы, завитушки на «д» и «б». Так она писала мне записки — когда мы жили вместе. «Ушла за молоком». «Люблю тебя». «Жду к ужину».

Я помнил каждую. Хранил — в коробке, в шкафу. Элина нашла однажды, хотела выбросить. Я не дал.

Не всё потеряно. Не всё уничтожено.

Но — почти.

Сто сорок три письма. Сто сорок три дня надежды, которую я убивал — молчанием, отсутствием, предательством.

Как с этим жить?

Как смотреть ей в глаза?

Я поехал к ней.

Не домой — к Марго. Оксана была там, я