Измена. На острие боли - Виктория Снежинская

— У меня есть время.

— У меня — нет.

Она встаёт. Берёт сумку.

— Спасибо за вечер.

— Мирослава...

— Не нужно, — говорит она. — Не спрашивайте больше. Пожалуйста.

Она уходит.

Я смотрю ей вслед — на прямую спину, на уверенную походку, на платиновые волосы.

И понимаю: она что-то скрывает. Что-то большое, тёмное, страшное.

И мне — плевать.

Я всё равно хочу её.

Ночью — снова бессонница.

Элина спит рядом. Я лежу и смотрю в потолок.

Думаю о Мирославе. О её голосе, когда она сказала: «Некоторые люди исчезают... иногда — не по своей воле».

Что это значит? Тюрьма? Болезнь? Плен?

Что могло держать женщину невидимой пятнадцать лет?

Я не знаю.

И почему-то — это не отталкивает меня. Наоборот.

Мы все носим шрамы. Мои — невидимы, но глубоки. Может, её — тоже.

Может, именно поэтому мы узнаём друг друга. Раненые видят раненых. Сломанные — сломанных.

Я встаю. Иду в кабинет. Наливаю виски.

Смотрю на фотографию Оксаны — ту, что спрятана за книгами. Её улыбка, её глаза, её руки.

— Прости, — шепчу я.

За что — прости? Не знаю. За то, что думаю о другой? За то, что хочу жить? За то, что устал любить мёртвую?

Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет я хранил верность призраку. Ходил на кладбище, носил кольцо, отталкивал живых.

И что получил взамен?

Пустоту. Одиночество. Брак без любви.

Может, пора отпустить?

Рука тянется к груди. К цепочке. К кольцу под рубашкой.

Я не снимаю его. Ещё нет.

Но впервые за пятнадцать лет — думаю об этом.

Следующая встреча — через три дня. Загородный клуб. Корпоративное мероприятие — партнёры, инвесторы, деловые переговоры.

Она приглашена как партнёр.

Я жду её с утра. Считаю часы, минуты, секунды. Как мальчишка. Как идиот.

Она приезжает к вечеру. Чёрное платье, простое, без излишеств. Волосы убраны назад. Никаких украшений — только серьги, маленькие, серебряные.

Она прекрасна.

И холодна — как всегда.

Весь день — переговоры, презентации, рукопожатия. Она рядом, но — далеко. Говорит с другими, улыбается (редко), отвечает на вопросы.

Я ловлю себя на том, что слежу за ней. Постоянно. Где бы она ни была — мои глаза находят её.

Это заметно?

Наверняка.

Плевать.

Вечером — приём. Фуршет, музыка, танцы.

Я подхожу к ней у окна. Она смотрит на сад — тёмный, ноябрьский, с голыми деревьями.

— Прогуляемся?

Она оборачивается. Смотрит на меня — долго, оценивающе.

— Зачем?

— Хочу показать кое-что.

Пауза.

— Хорошо.

Сад. Ночь. Луна — полная, яркая. Первый снег — лёгкий, пушистый — падает на плечи.

Мы идём по дорожке. Молча. Рядом — но не касаясь.

Старая яблоня в глубине сада. Огромная, раскидистая. Летом — белая от цветов. Сейчас — чёрная, голая.

— Я посадил её, — говорю я. — Двадцать лет назад. Когда купил этот клуб.

— Почему яблоню?

— Не знаю. Нравятся.

Она подходит ближе. Касается ствола — рукой в перчатке.

— Красивая.

— Как вы.

Она замирает. Оборачивается.

Лунный свет падает на её лицо. Высвечивает скулы, губы, глаза. Она смотрит на меня — и в её взгляде что-то меняется. Что-то ломается.

— Не нужно, — говорит она тихо.

— Что?

— Это. Всё это.

— Почему?

— Потому что вы не знаете, кто я.

— Тогда расскажите.

Она качает головой.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что... — она замолкает. Закрывает глаза. — Потому что вы возненавидите меня.

Я делаю шаг ближе. Ещё один.

— Не возненавижу.

— Вы не знаете.

— Знаю.

Она открывает глаза. Смотрит на меня — снизу вверх, как когда-то смотрела...

Нет. Не думать об этом.

— Откуда? — шепчет она.

— Потому что я уже ненавидел. Себя. За то, что не смог спасти человека, которого любил. За то, что поверил лжи. За то, что жив, когда она — мертва.

Её лицо — белое, как снег. Губы — дрожат.

— Александр...

— Я не знаю, кто вы. Откуда вы. Что с вами случилось. Но я знаю одно: рядом с вами я — живой. Впервые за пятнадцать лет. И мне плевать на прошлое. На ваше, на моё. Мне нужно только настоящее. Только вы.

Я поднимаю руку. Касаюсь её щеки — осторожно, как хрупкого стекла.

Она не отстраняется.

Её кожа — холодная от ветра. Но под холодом — жар. Я чувствую его — пальцами, ладонью, всем телом.

— Это ошибка, — говорит она.

— Возможно.

— Вы пожалеете.

— Возможно.

— Я не та, кем кажусь.

— Мне плевать.

Я наклоняюсь. Медленно, давая ей время отстраниться.

Она не отстраняется.

Наши губы встречаются.

Знаете, что такое настоящий поцелуй?

Не касание губ. Не обмен слюной. Не прелюдия к сексу.

Настоящий поцелуй — это когда мир исчезает. Когда остаётесь только вы двое, и больше ничего не существует. Когда время останавливается, а сердце — взрывается.

Я целовал много женщин. Элину, любовниц, случайных знакомых.

Ни одна — ни одна! — не целовала меня так.

Её губы — мягкие, тёплые. Вкус вина, вкус снега, вкус чего-то забытого. Она целует осторожно — как человек, который боится. Как человек, который давно не целовал никого.

Мои руки — на её талии. Её руки — на моих плечах. Снег падает на нас — мягкий, белый, чистый.

Секунда.

Вечность.

И — она отталкивает меня.

— Нет, — говорит она. Голос — хриплый, надломленный. — Нет. Это ошибка.

— Мирослава...

— Не нужно!

Она отступает. Шаг, другой. Лицо — белее снега.

— Я не могу, — говорит она. — Вы не понимаете... Вы не знаете...

— Тогда расскажите!

— Не могу!

— Почему?!

Она смотрит на меня. В её глазах — слёзы. Я вижу их — лунный свет отражается в них, как в осколках стекла.

— Потому что я пришла вас уничтожить, — говорит она. Тихо, почти шёпотом. — А вместо этого...

Она не заканчивает. Разворачивается. Бежит — по дорожке, к дому, прочь от меня.

Я стою под яблоней. Снег падает на плечи, на волосы, на лицо.

«Я пришла вас уничтожить».

Что это значит?

Кто она?

И почему — почему, чёрт возьми! — я всё ещё хочу её?

Я не сплю всю ночь.

Сижу в кабинете. Виски — не помогает. Сигареты — не помогают. Ничто — не помогает.

«Я пришла вас уничтожить».

За что?

Что я сделал?

Перебираю в памяти — врагов, конкурентов, людей, которых обидел. Их много. Но — женщины? Которая исчезла на пятнадцать лет?

Не припоминаю.

Или...

Нет. Невозможно.

Оксана — мертва. Я видел свидетельство. Хоронил урну с прахом.

Это — кто-то другой. Должен быть кто-то другой.

Но почему тогда...

Почему она двигается так? Почему её рука тянется поправить волосы — волосы, которых нет? Почему