Измена. На острие боли - Виктория Снежинская

— Женщина. Мирослава Веснина. Узнай о ней всё.

Пауза.

— Кто это?

— Новый партнёр Александра. Появилась из ниоткуда. До 2010 года — пустота.

— И что тебя беспокоит?

Что меня беспокоит? Всё. Её лицо. Её глаза. То, как Александр смотрит на её фотографию в три часа ночи.

— Интуиция, — говорю я. — Что-то не так.

Ещё одна пауза. Отец знает мою интуицию. Она редко ошибается.

— Сделаю, — говорит он. — Позвоню, когда будет информация.

Связь обрывается.

Я откидываюсь на спинку кресла. Закрываю глаза.

Всё хорошо. Отец разберётся. Отец всегда разбирается.

Так было пятнадцать лет назад.

Так будет сейчас.

Пятнадцать лет назад.

Я помню тот день, как вчера. Декабрь, снег, запах мандаринов в воздухе. Москва готовилась к Новому году, а я готовилась к войне.

Оксана Воронова. Жена человека, которого я любила. Беременная сучка из детдома, которая отняла у меня всё.

Я влюбилась в Александра с первого взгляда. Буквально — увидела его на приёме у отца и поняла: вот он. Мой. Единственный.

Но он был женат.

На ней.

На девке, которая рисовала котов на стаканчиках в кофейне. На сироте без роду и племени. На никто и ничто, которое каким-то образом заполучило мужчину моей мечты.

Я не могла этого принять.

И не приняла.

Зинаида Павловна. Свекровь, которая ненавидела невестку не меньше моего.

Мы нашли друг друга. Две женщины с одной целью — убрать Оксану из жизни Александра. Навсегда.

Первая встреча — в ресторане, приватная кабинка, приглушённый свет.

— Она — грязь, — сказала Зинаида. — Детдомовская кровь. Моему сыну нужна женщина его уровня.

— Я согласна.

— Одного согласия мало. Нужен план.

План. У меня был план. Точнее — у моего отца.

Эдуард Крашевский мог всё. Подделать документы. Купить экспертизу. Нанять свидетелей. Организовать арест, суд, приговор.

Это стоило денег. Много денег. Но Зинаида была готова платить. И я тоже.

Мы работали месяц. Подписи Оксаны — скопированы с договоров, которые она подписывала в благотворительном фонде мужа. Счета — открыты на её имя через подставных лиц. Флешка с «доказательствами» — подброшена в её стол.

Идеальная ловушка.

Идеальное преступление.

— А если она расскажет ему? — спросила я тогда.

Зинаида улыбнулась.

— Не расскажет. Я позабочусь.

Она позаботилась. Письма Оксаны — сожжены, не распечатанные. Запросы на свидание — отклонены. Александру сказали: жена не хочет его видеть. Александру показали: фотографии жены с другим мужчиной. Постановочные, разумеется. Но он не знал.

Он поверил.

Потому что хотел поверить? Или потому что доверял матери?

Не важно. Результат — один.

Оксана исчезла из его жизни. Из нашей жизни. Навсегда.

А потом она умерла.

Зинаида позвонила мне ночью.

— Всё кончено, — сказала она. — Она умерла при родах. Ребёнок тоже.

Я помню — ноги подкосились. Я села на пол, прямо там, где стояла. В коридоре своей квартиры.

— Мертва?

— Да.

— Точно?

— Я видела свидетельство о смерти.

Облегчение. Такое острое, такое стыдное, что меня затошнило.

Она мертва. Соперницы больше нет. Путь свободен.

Я не хотела её смерти. Правда — не хотела. Только хотела убрать с дороги. Тюрьма, срок, развод — этого было достаточно.

Но она умерла.

И я... я почувствовала облегчение.

Что это делает меня? Убийцей? Мы не убивали — только подставили. Она умерла сама. От слабого сердца, от родов, от обстоятельств.

Не от нас.

Правда?

Я не спала несколько недель после этого.

Лежала в темноте и думала: а если бы? Если бы не арест — жила бы? Если бы не тюрьма — родила бы нормально?

Если бы не мы...

Но потом — Александр. Его горе, его пустота, его нужда в ком-то рядом. Я была рядом. Утешала, поддерживала, ждала.

Через год — свадьба. Скромная, без помпы. Он ещё не отошёл от потери.

Через два года — Алиса. Моя дочь. Не его — но он не знает. Никогда не узнает.

Я построила жизнь на обломках чужой.

И жила так пятнадцать лет.

Почти счастливо.

Почти.

Почти — потому что он никогда не любил меня так, как её.

Я знаю. Вижу каждый день. В его глазах, когда он смотрит сквозь меня. В его молчании, когда мы ужинаем вдвоём. В его отсутствии — даже когда он рядом.

Он ходит на её могилу. Каждую неделю. Носит ромашки — её любимые цветы.

Он носит её кольцо. На цепочке, под рубашкой. Думает, я не знаю. Знаю. Видела однажды — ночью, когда он спал.

Кольцо. Простое, золотое. С гравировкой: «О. + А. Навсегда».

Навсегда.

Я — его жена пятнадцать лет. Мать его дочери (он так думает). Хозяйка его дома. Партнёр его жизни.

А она — всё ещё «навсегда».

Как с этим жить?

Я живу. Каждый день. Улыбаюсь, готовлю завтраки, организую ужины. Играю роль идеальной жены.

И умираю внутри.

Потому что знаю: даже мёртвая — она владеет им больше, чем живая я.

И вот теперь — эта Веснина.

Я смотрю на её фотографию и чувствую то, что не чувствовала пятнадцать лет.

Страх.

Не ревность — страх. Что-то в этой женщине... Что-то неправильное.

Я открываю фотографию Оксаны. Старую, размытую — единственную, что сохранилась. Каштановые волосы, тёплые глаза, мягкая улыбка.

Сравниваю с Весниной. Платиновый блонд, холодные глаза, острые скулы.

Ничего общего. Абсолютно.

Тогда почему мне кажется...

Нет. Глупости. Оксана мертва. Я видела свидетельство.

Зинаида видела свидетельство.

Мёртвые не возвращаются.

Вечером — ужин с Александром.

Он приезжает поздно. Как всегда. Целует в щёку — машинально, без чувств. Как всегда.

— Как день? — спрашиваю я.

— Нормально.

— Новые проекты?

— Есть один. Партнёрство с инвестиционной компанией.

Веснина. Он говорит о ней.

— Расскажи.

— Нечего рассказывать. Деловое предложение, хорошие условия.

— Кто владелец?

— Женщина. Мирослава Веснина.

Он произносит её имя — и что-то меняется в его голосе. Не могу понять — что именно. Но оно там. Это изменение.

— Красивая? — спрашиваю легко, как будто между делом.

Он смотрит на меня. Пауза — долгая, неловкая.

— Не обратил внимания.

Врёт. Я вижу — врёт.

Кровь приливает к вискам. Пульс стучит в ушах.

— Познакомишь нас?

— Зачем?

— Интересно. Если она станет партнёром — должна знать, с кем имею дело.

Он пожимает плечами.

— Как хочешь. Организую встречу.

Ест дальше. Молча.

Я смотрю на него — на мужчину, ради которого уничтожила чужую жизнь — и думаю: стоило ли?

Пятнадцать лет. Ни одного «люблю». Ни одного взгляда, от которого замирает сердце. Ни одной ночи настоящей близости.

Он спит со мной. Иногда. Редко. По обязанности, не по желанию. Я чувствую — каждый раз.

Он трахает моё тело —