Измена. На острие боли - Виктория Снежинская

Это не срок. Это — жизнь. Целая, отдельная, закончившаяся.

Женщина, которая вошла в эти ворота, была другой. Оксана Воронова, двадцать пять лет, беременная, влюблённая, сломанная. Она верила в людей. В справедливость. В любовь.

Женщина, которая выходит — не верит ни во что.

Кроме мести.

Я иду к остановке. Спортивная сумка на плече — всё моё имущество. Документы, деньги, смена одежды. Пятнадцать лет жизни — в одной сумке.

На остановке пусто. Расписание — выцветшее, нечитаемое. Автобус до станции — раз в два часа.

Я сажусь на скамейку. Достаю телефон — простой, кнопочный, купленный ещё внутри через охранника за три блока сигарет. Набираю номер.

— Слушаю.

— Это я.

Пауза. Голос на том конце — женский, хриплый, знакомый.

— Вышла?

— Да.

— Где?

— Остановка у ИК-7. Жду автобус.

— Машина будет через час. Чёрный внедорожник. Номер запомнишь?

Она диктует. Я запоминаю.

— Документы готовы?

— Всё готово. Квартира, карты, легенда. Как договаривались.

— Хорошо.

— Мира.

Я молчу. Это имя — новое, непривычное ещё. Но правильное.

— Ты уверена? — спрашивает голос. — Ещё не поздно отступить. Уехать куда-нибудь. Начать заново.

Начать заново.

Смешно.

— Нет, — говорю я. — Не отступлю.

— Тогда удачи. Она тебе понадобится.

Связь обрывается.

Я смотрю на телефон. Потом — на небо. Потом — на свои руки.

Они изменились за эти годы. Огрубели, покрылись мозолями. На левом запястье — шрам. Тонкий, белый, почти незаметный.

Первый год. Осколок зеркала. Тёмная ночь, когда я решила, что больше не могу.

Мамка нашла меня в луже крови. Зашила сама — она была хирургом когда-то, в другой жизни. Потом сидела рядом и говорила:

— Умереть легко. Любая дура справится. А ты попробуй выжить назло. Пусть те, кто тебя закопал, не спят ночами.

Я выжила.

Назло.

Машина приезжает ровно через час. Чёрный внедорожник, тонированные стёкла. За рулём — женщина лет сорока, с короткой стрижкой и татуировкой на шее.

Марго.

Она вышла три года назад. Мы держали связь — записки, передачи, редкие звонки. Она была моими глазами и руками снаружи. Она готовила почву.

— Куколка, — говорит она, когда я сажусь. — Выглядишь как смерть.

— Спасибо.

— Это комплимент. Смерть — красивая. Холодная и красивая.

Она трогается с места. Колония исчезает в зеркале заднего вида — серое пятно на фоне леса.

Я не оглядываюсь.

— Куда сначала? — спрашивает Марго.

— В Москву.

— А потом?

— На кладбище.

Она косится на меня. Ничего не спрашивает. Марго умеет молчать — редкое качество.

За окном — Россия. Поля, перелески, деревни с покосившимися заборами. Нормальная жизнь, нормальные люди.

Я смотрю и не узнаю. Пятнадцать лет — это много. Мир изменился. Машины другие, телефоны другие, лица другие. Только небо — то же самое. Серое, осеннее, равнодушное.

— Документы в бардачке, — говорит Марго. — Посмотри.

Я открываю. Папка. Внутри — паспорт. Новенький, пахнущий типографской краской.

Мирослава Павловна Веснина. Дата рождения — моя. Место рождения — другое. Город, которого я никогда не видела. Прописка — Москва.

— Веснина, — говорю я вслух. Пробую на вкус.

— Нравится?

— Сойдёт.

Там же — водительские права, загранпаспорт, карточки банков. Полный комплект для новой жизни.

— Откуда деньги? — спрашиваю я. Хотя знаю ответ.

— Консультации, — говорит Марго. — Твои консультации. Десять лет работы. Бабы платили кто чем мог — сигаретами, едой, услугами. Их мужья на воле переводили деньги куда скажу. Накопилось.

Психология — единственное, что у меня было. Образование, которое не отняли. Я консультировала зечек — бесплатно сначала, потом за плату. Учила справляться со страхом, с болью, с отчаянием.

Ирония — я сама не справлялась. Но им помогала.

— Сколько на счетах?

— Достаточно. На первое время хватит. А потом...

— Потом я заработаю сама.

Марго усмехается.

— Не сомневаюсь.

Москва встречает пробками.

Мы стоим на МКАДе — час, два. Машины ползут, как черепахи. Я смотрю в окно на город, который когда-то был моим.

Он изменился. Выросли новые башни, появились новые районы. Москва-Сити — частокол небоскрёбов, которого не было пятнадцать лет назад. Кольца развязок, эстакады, торговые центры размером с небольшой город.

Здесь я была счастлива когда-то.

Здесь меня уничтожили.

Здесь я уничтожу их.

— Квартира в Хамовниках, — говорит Марго. — Сталинка, хороший район. Соседи не лезут. Документы чистые.

— Хорошо.

— Я буду рядом. Если что понадобится...

— Понадобится, — говорю я. — Позже.

Она кивает. Не спрашивает — что именно. Марго доверяет мне. Как я когда-то доверяла ей.

Квартира — на четвёртом этаже. Высокие потолки, большие окна, скрипучий паркет. Мебель — минимум: кровать, шкаф, стол. Больше ничего не нужно.

Марго уходит. Я остаюсь одна.

Первый раз за пятнадцать лет — по-настоящему одна. Без решёток, без охраны, без чужих глаз.

Я стою посреди комнаты и слушаю тишину. Она другая здесь — не мёртвая, как в камере, а живая. За окном — шум машин, голоса, чей-то смех.

Город живёт.

Я — нет.

Пока.

На следующий день я еду на кладбище.

Востряковское. Старый район, аллеи, деревья. Участок Вороновых — в престижной части, у церкви. Деньги могут купить даже место на кладбище.

Я иду по дорожке. Листья шуршат под ногами — жёлтые, красные, рыжие. Осень пахнет дымом и прелой землёй. Хорошее время для визита к мёртвым.

Вот он.

Белый мрамор. Ангел с опущенными крыльями. Золотые буквы.

«Оксана Александровна Воронова. 1986–2010. Покойся с миром»

Я стою и смотрю на собственную могилу.

Странное чувство. Не страх, не злость — пустота. Как будто это не про меня. Как будто Оксана Воронова — другой человек, которого я знала когда-то давно.

Впрочем, так и есть.

Она умерла. В тюремной больнице, с мёртвым сыном на груди. Та девочка, которая верила в любовь, которая рисовала котов на стаканчиках, которая засыпала на его плече — её больше нет.

Есть я.

Мирослава.

Женщина без прошлого. С будущим, которое она построит сама.

Я присаживаюсь на корточки. Провожу пальцем по буквам.

— Красиво, — говорю вслух. — Зинаида постаралась. Даже ангела поставила. Трогательно.

Ветер треплет волосы — короткие, платиновые. Я перекрасилась в первый же день. Каштановые локоны Оксаны остались в прошлом.

Рядом с моей могилой — свежие цветы. Ромашки. Белые, простые.

Кто-то приносит.

Саша?

Ходит сюда? Кладёт цветы на пустую могилу? Разговаривает с надгробием, под которым — никого?

От этой мысли что-то шевелится внутри. Не любовь — её давно нет. Что-то другое. Похожее на жалость. Или презрение.

Он оплакивал мёртвую. Пока живая гнила в колонии.

— Пятнадцать лет, — говорю я камню. — Ты была здесь пятнадцать лет. А я — там.

Ангел молчит. Склонил голову, сложил крылья. Каменная скорбь.

Я встаю. Отряхиваю колени.

— Прощай, Оксана.