Измена. На острие боли - Виктория Снежинская

— Укол, — сказала врач. — Быстро.

Чьи-то руки. Игла в плече. Холод, растекающийся по венам.

— Нет... — прошептала я. — Не надо... Мне нужно быть с ним...

Мир поплыл. Расфокусировался. Лица превратились в пятна, голоса — в гул.

Последнее, что я видела — его лицо. Маленькое, спокойное. Серые глаза — закрытые навсегда.

— Алёша...

Темнота.

Я не помню, сколько прошло.

Когда очнулась — была ночь. Или день. За матовым окном — свет. Или тьма. Какая разница.

Живот — пустой. Плоский почти. Будто ничего не было. Будто он мне приснился — мой сын, мои шестнадцать минут, моя любовь.

Но боль — боль была настоящей. Она сидела в груди, как зверь. Грызла рёбра, рвала сердце, выедала внутренности.

Я села. Огляделась.

Та же санчасть. Та же кровать. Та же лампа.

Но — без него.

— Где? — прохрипела я. — Где он?

Медсестра — другая, не та, что ночью — подняла голову.

— Кто?

— Мой сын. Где мой сын?

Она отвела глаза.

— Забрали.

— Куда?!

— На... на кладбище. При колонии.

Кладбище. При колонии.

Деревянные колышки с номерами. Безымянные могилы. Сектор для некрещёных.

— Нет, — сказала я. — Нет, я должна... Я должна быть там. Я должна его похоронить.

— Это невозможно. Вы — осуждённая. Вам не положено...

— МНЕ НЕ ПОЛОЖЕНО ПОХОРОНИТЬ СОБСТВЕННОГО СЫНА?!

Я кричала. Рвалась с кровати. Меня держали — руки, ремни, слова.

— Успокойтесь! Вам нельзя! Врача позовите!

Снова укол. Снова холод. Снова темнота.

Но перед тем, как провалиться — я поклялась.

Не богу. Не себе. Ему — моему Алёше.

Я выживу. Я выберусь. И те, кто это сделал — заплатят.

Все до единого.

Это я тебе обещаю, сынок.

Мама обещает.

Знаете, что страшнее смерти?

Жить после неё.

Просыпаться утром и помнить, что его больше нет. Чувствовать пустоту — не в животе, в груди. Там, где билось сердце. Там, где жила любовь.

Теперь там — чёрная дыра. Холодная, бесконечная. Она засасывает всё живое — радость, надежду, слёзы. Оставляет только злость.

И ненависть.

Я ненавидела. Всё и всех. Врачей, которые не спасли. Охранников, которые не пустили на похороны. Стены, потолок, лампы.

Зинаиду — которая столкнула меня в эту пропасть.

Элину — которая заняла моё место.

Сашу — который позволил.

Себя — которая верила.

Ненависть — странная вещь. Она держит на плаву, когда хочется утонуть. Она заставляет дышать, когда хочется перестать. Она даёт цель — когда всё остальное отняли.

Первые дни я не вставала. Лежала, смотрела в потолок. Считала трещины — сто сорок семь. Знакомые, как линии на ладони.

На третий день — встала. Дошла до окна. Посмотрела на мир за решёткой.

Весна. Солнце. Птицы поют.

Мой сын — в земле. В безымянной могиле. С номером вместо имени.

А я — здесь. Живая. Если это можно назвать жизнью.

На пятый день пришла Марго.

Она вышла из карантина, узнала про меня, добилась свидания.

— Куколка.

Она села рядом. Не обняла — Марго не обнимала. Просто положила руку на мою — тяжёлую, в татуировках.

— Я знаю, — сказала она. — Слышала.

Я молчала. Говорить было нечего.

— Хочешь совет?

Пауза. Я не ответила. Она продолжила:

— Не сдавайся. Слышишь? Не смей сдаваться. Они этого хотят — чтобы ты сломалась, сгнила здесь, исчезла. Не дай им.

— Зачем?

Одно слово. Пустое, как я сама.

— Затем, что ты — мать. Была ею шестнадцать минут. Будешь всегда. Он смотрит на тебя откуда-то. И видит, как ты сдаёшься. Ты этого хочешь?

Я подняла глаза. Впервые за дни.

— Он... он умер.

— Люди умирают. Это не конец. Конец — это когда ты перестаёшь жить за них. Понимаешь?

Я не понимала. Но что-то шевельнулось — там, где была чёрная дыра. Маленькое. Слабое. Живое.

— Как мне жить? — прошептала я. — Как — после этого?

Марго посмотрела на меня. Долго, тяжело.

— Один день за раз. Сегодня — проснись. Завтра — встань. Послезавтра — поешь. И так — пока не научишься дышать без него.

— Я не могу.

— Можешь. Детдомовские — можем. Мы всё можем. Нас не сломать.

Она встала. Пошла к двери.

— Марго.

— Что?

— Спасибо.

Она обернулась. На её лице — что-то похожее на улыбку.

— Выживи, куколка. А потом — отомсти. За него. За себя. За всех нас.

Она ушла.

Я осталась.

В ту ночь я не спала.

Лежала в темноте и думала. Впервые за дни — не о нём. О них.

О тех, кто это сделал.

Зинаида. Эдуард Крашевский. Элина.

И он. Саша. Александр Дмитриевич Воронов.

Который обещал: «Я никогда вас не предам».

Который не пришёл.

Который сейчас — где? В постели с Элиной? В своём пентхаусе? На деловом ужине?

Знает ли он, что у него был сын? Что сын умер? Что похоронен в безымянной могиле — колышек с номером, никакого имени?

Знает — и молчит? Или не знает — потому что не хочет знать?

Что хуже?

Я не могла решить.

Но одно знала точно: он заплатит. Они все заплатят.

Не сейчас. Не завтра. Может, через годы.

Но заплатят.

Это я пообещала Алёше — в ту ночь, когда держала его мёртвого. Это я пообещала себе — в эту ночь, когда научилась ненавидеть.

Пятнадцать лет — долгий срок.

Достаточный, чтобы спланировать месть.

ГЛАВА 5

Мирослава Время: Настоящее, сентябрь 2025

Ворота открываются медленно.

Железные, ржавые, с облупившейся зелёной краской. Они скрипят — протяжно, тоскливо, как старик, который устал жить. За пятнадцать лет я слышала этот звук сотни раз. Ворота открывались, чтобы впустить новых. Закрывались, чтобы похоронить заживо.

Сегодня они открываются для меня.

Я стою на пороге — между двумя мирами. Позади — серые стены, колючая проволока, бараки, которые помнят мой крик, мои слёзы, моё молчание. Впереди — небо. Огромное, осеннее, с клочьями облаков, похожих на рваную вату.

Свобода.

Странное слово. Пустое почти. Я разучилась понимать, что оно значит.

— Воронова! — голос конвоира. — Выходи. Чего встала?

Воронова.

Это имя — как старая кожа. Та, которую змея сбрасывает весной. Я ношу его ещё несколько часов. Потом — сброшу. Навсегда.

Я делаю шаг. Первый шаг за пятнадцать лет — по ту сторону ворот.

Сентябрьское солнце бьёт в глаза. Яркое, безжалостное. Я щурюсь — отвыкла от света. Там, внутри, всё было серым. Стены, небо, лица. Даже солнце казалось серым, процеженным сквозь решётки.

А здесь — цвета. Жёлтые листья на деревьях. Красный кирпич остановки. Синий автобус вдалеке.

Мир — цветной.

Я — нет.

Пятнадцать