Комната грёз - Алекс Андрович

Медленно открыл глаза — темнота исчезла не сразу. Лишь постепенно из неё начали проступать очертания комнаты, шкаф, окно, край кровати, мягкие отблески далёкого города.

Обычная квартира. Или очередная её версия. Я больше не пытался угадывать. На это не осталось сил.

Только усталость. Та особая усталость, которая приходит не после тяжёлого дня, а после долгой войны.

Войны с самим собой.

* * *

На кухне горел свет. Я прошёл туда босиком. На столе стояла чашка. Пустая. Одинокая. Рядом лежала фотография. Я машинально провёл большим пальцем по краю снимка. Эту фотографию я никогда раньше не видел. На снимке стояли трое.

Я.

София.

И Ева.

За нашими спинами шумело море. Мы улыбались так, будто знали друг друга всю жизнь, а море за нами уносило в даль наши голоса, наши прикосновения, наши невысказанные слова. Судьба — это всегда соучастник, который подкладывает в кадр то, чего ты не просил: ветер, запутавший волосы Софии, солёный блеск на плечах Евы, мою собственную растерянность перед объективом.

Я долго и внимательно рассматривал фотографию, стараясь заметить какую-нибудь мелочь, ошибку, несовершенство, а затем перевернул её. На обратной стороне была лишь одна надпись: «Синхрон. Сеанс 147».

Фотография лежала на ладони, лёгкая и неприлично материальная. Бумага чуть выгнулась от тепла пальцев. По краю шла тонкая белая рамка, как на старых снимках, которые Лера когда-то находила на блошиных рынках и покупала из жалости к продавцам.

Я всматривался в изображение очень долго. Сначала искал доказательство, затем — предостережение. Затем обратил внимание на часы. Стрелки показывали 18:43.

То самое время, когда они впервые остановились.

Я закрыл глаза и зажмурился, а когда открыл их снова — фотография исчезла. Стол был пуст, будто её никогда не существовало.

* * *

Последние недели память начала жить собственной жизнью. Воспоминания менялись. Переписывали сами себя, достраивали детали.

Иногда я помнил, что Лера умерла весной, когда город пах мокрым асфальтом и цветущими липами. Иногда — зимой, в белом больничном коридоре, где из автомата пахло дешёвым кофе. В одной версии она просила меня не продавать квартиру. В другой — смеялась и говорила, что квартира сама когда-нибудь продаст нас, если мы станем слишком скучными.

Появились воспоминания, которых не могло быть. Мы с Софией идём по книжному магазину в городе без названия, и она фотографирует пыль в луче света. Ева сидит рядом с Лерой на кухне, и они обсуждают, как правильно заваривать чай, будто знакомы много лет. Виктория в детстве держит мои часы и спрашивает, почему стрелки всегда возвращаются туда, где уже были. Отец стоит на берегу океана и говорит голосом ГИР: «Каждый механизм хочет, чтобы его поняли».

Я записывал эти фрагменты в блокнот, но утром страницы менялись. Не полностью. Только отдельные слова. «Лера» становилась «Ева». «Дом» становился «комнатой». «Сон» — «сеансом».

Иногда я помнил то, чего никогда не происходило. Иногда забывал события, случившиеся на самом деле.

Однажды утром я был абсолютно уверен, что накануне провёл вечер с Софией в старом кинотеатре. Помнил запах попкорна. Помнил её смех. Помнил фильм. Помнил, как мы вышли под ночное небо, а через несколько часов выяснилось, что этот кинотеатр закрыли двенадцать лет назад.

В другой день я вспомнил разговор с Лерой. Настолько отчётливо, словно он состоялся вчера.

Проблема была лишь в том, что тогда она рассказывала о Комнатах грёз и об их функциях, о которых не могла знать, пока была жива, потому что они в то время ещё даже не существовали.

Память разрушалась. Или освобождалась от правил. Я больше не понимал разницы.

* * *

Викторию я больше не видел. Но иногда казалось, что видел слишком часто. Иногда её лицо мелькало среди пассажиров метро. Иногда отражалось в витринах. Однажды её голос прозвучал в разговоре двух случайных прохожих, но стоило мне обернуться — и она исчезала.

Последняя наша встреча была в старом офисном лифте. Лифт ехал вниз слишком долго. Воздух пах пылью, тёплой проводкой и её духами — резкими, сухими, почти медицинскими.

— Вы всё ещё наблюдаете за мной? — спросил я, не глядя на неё.

— Уже нет, — ответила Виктория.

— А сейчас что вы делаете?

Она улыбнулась устало, как человек, которому надоело объяснять очевидное.

— Наблюдатель тоже входит в систему наблюдения. Мы просто поняли это позже остальных.

— Вы знали, чем всё закончится?

— Нет. Но ГИР знал, что любой финал, который человеку объяснят до конца, будет ложью. Поэтому он оставил тебе не ответ, а возможность жить с вопросом.

Лифт остановился. Двери открылись в пустой коридор, залитый вечерним светом. Больше я её не видел.

София же исчезла иначе — тихо, окончательно, без объяснений. Без прощания. Словно её и не было. Или словно она была только в той версии мира, которую кто-то решил закрыть. Или забыть. Её телефон не отвечал, адреса не существовало, аккаунты были удалены, фотографии исчезли, словно их никогда не было. Или её умышленно стёрли...

Стёрли из бытия.

Я несколько раз пытался её искать. Не героически, не красиво — скорее унизительно и упрямо. Проверял городские базы, архивы фотошкол, старые реестры аренды мастерских. Находил следы, которые тут же становились чужими. В одном списке была София Мартынова, родившаяся на десять лет раньше. В другом — София без фамилии, автор серии фотографий «Люди, которых нет». В третьем — пустая строка между двумя именами, словно её аккуратно вырезали, оставив место для фантазии.

Однажды я зашёл в ту самую кофейню у окна. Бариста не помнил её. Стол был занят подростком в линзах дополненной реальности, который улыбался кому-то невидимому. Я спросил про девушку с камерой. Он пожал плечами и сказал, что сейчас с камерами ходят только фанатики.

На стене кофейни висела новая фотография. Раньше её там не было. На ней был пустой стол у окна, две чашки кофе и мои часы, лежащие между ними циферблатом вверх.

Я решил купить этот снимок. Бариста сказал, что он не продаётся. Потом посмотрел в систему и удивился: оказалось, фотография уже оплачена. На чеке было моё имя.

Иногда мне казалось, что всё происходящее и есть то самое доказательство, о котором София когда-то говорила. Иногда — что это ловушка. Иногда — что я окончательно сошёл с ума.

Удивительно, но последний вариант пугал меньше остальных.

* * *

Только Ева продолжала приходить. Не каждый день. Не в каждой